Тамбовские повести

Что-то случилось у него внутри, в душе…

Сельчане, видя столь необыкновенные явления, постепенно убедились в простоте и блаженной невинности Ёшки, а батюшка местной церкви (тогда еще деревянной) всенародно нацепил на шею Ёшки крест большой, особой святости.

Люди после сего, встречаясь с Ёшкой, снимали шапки и крестились, приветствуя, как самого батюшку. Не возгордился Ёшка, но, как и прежде, был скромен и почтителен к старшим, вежлив к простым людям. Особое внимание проявлял к убогим и нищим, всегда одаривая их съестным или оставляя переночевать.

Приветливый по натуре, честный и трудолюбивый, видя немощь и хворь людскую, стремился Ёшка помочь молитвою страждущим. И порой совершалось чудо и больной выздоравливал, веруя в истинного Бога и в блаженный дар Ёшки…

IV

Слава Ёшки росла. Его благое врачевание стало неотъемлемой частью жизни села. Его стали приглашать в дома. Каждый сельчанин стремился получить напутственное благословение.

Шло время. Рос и мужал Ёшка. Уже не один монолитный крест носил на шее подвижник: две губернии и её округи знали о чудодейственной силе Ёшки и шли к нему немощные, увечные, больные, надеясь получить исцеление…

И вдруг, как гром с ясного неба грянула страшной силы болезнь, названная людьми «чёрная смерть».

Возникшая из ниоткуда косила людей яростно, с дьявольской силой и жадностью, убивала не щадя, ни стариков ни детей, ни сильных ни слабых. Три-четыре гроба выносила каждая семья из избы, лишаясь: сын отца, отец любимых детей, сёстры братьев. Ёшку тоже не обошла беда: отец, мать, а за ними любимая…

Опустела изба, мрачно на душе у Ёшки: не слышно больше голоса любимой щебетуньи; нет степенного, сильного, уверенного в себе и своей силе отца; нет заботливой и нежной матери.

Пусто и страшно стало в доме. Чудится ему: стоит любимая за дверью и манит его за собой. Идет за ней Ёшка через двор, сад, в степь, к кладбищу.

Много раз видели Ёшку на погосте.

А ещё страшнее рассказывал сосед, видевший Ёшку на разросшемся после «чёрной смерти» кладбище, когда поздно за полночь искал там отбившуюся корову.

«Стон послышался мне, – рассказывал сосед Саютиных, – загробный, придушенный, и такая тоска в нём, в этом стоне, что у меня по телу мороз мурашками прошёлся».

Неробкого десятка был Игнат, а от услышанного присел со страху, осеняя себя крестным знамением. Однако собрался с духом и, как когда-то в армии, в солдатах, крадучись, прячась за кустарником и бурьяном, подполз к тому месту, откуда стон доносился.