Гуннхильд

Вода, словно губы, если у змей есть губы – х-хлюп! – сомкнулась за его пятками… Прыгните в море, когда идёт снег, и узнаете, каково бывает, если на вас обрушивается целый мир. Тело, которое перед этим едва-едва царапал ветер, тут же сдавливает жгучая вода, но её давление – сущий пустяк в сравнении с холодом, от которого одежда не спасает, а совсем наоборот; рубаха, штаны, и особенно сапоги превращаются в толстую изморозь и налипают второй кожей. В носоглотке, на языке появляется солёный налёт, кровь в теле тоже становится солонее и… И голова выныривает на поверхность.

А бывает, что не выныривает – куда ты плывёшь, ко дну или вверх, иногда понимаешь слишком поздно.

Однако Ингвар умел плавать как никто в мире живых…

Вода с грохотом вытекала из ушей, а холод скапливался неравновесными гирями в сапогах. Сомкнув губы, облупившиеся лохмотьями, Ингвар расталкивал ногами воду и кидал руки вперёд. С лодки казалось, что к острову течение очень сильное, но на самом деле море стояло почти как опавшее тесто.

Поэтому отплыл Ингвар далеко и от лодки, и от острова.

Он будто затылком видел – который колола шилом ноющая боль – как остров искрится невозможными цветами, и поверх него на полнеба, как корона из белого золота, светятся ветви. И скорбным колоколом повторяется имя этого древа – слово из праязыка, распадающееся на четыре слова из языка нынешнего:

«Листья-Золотые-Ягоды-Алые».

Имя волшебной рябины, у которой листья золотые, а ягоды всегда алые…

«Тебя ждёт счастье, – помолодевшим голосом старика пело дерево, – то, ради чего вы, смертные, живёте.

Тебе больше ничего не надо искать».

Ингвар заговорил вслух, заглушая старика:

«Я честный воин, поэтому всё беру по праву силы. Захочу и сам поверну к острову. Но почему, почему я должен поворачивать?»

«Найди своё счастье, храбрый, что будет длиться вечность…»

«Боюсь? Боюсь, – признался себе Ингвар. – Почему мне страшно? Я трус? Это позор? Но я не хочу… У меня тысяча причин, чтобы жить, и это тысяча моих якорей.

Есть те, кто меня ждёт».

Ему и вправду было страшно. Страх дикий, животный, как у целого стада овец, клокотал внутри вонючими пузырями, стекал по лицу с потом и смывался морем. Ингвар, прекрасно себя зная, не потакал страху, а крутил руками быстрее. Он думал, что его спасение кроется в этом, и он был не так уж неправ. Когда рассудок возвратился на место, Ингвар обернулся.

Остров растаял в смутное пятно, прикрытое серо-дымчатой завесой.