Итальянский след

– Точно?

– Я же говорил.

Худолей повернулся и заплетающимися шагами пошел к ближайшему подъезду. Сев на сырую скамейку спиной к мусорным ящикам, он опустил лицо в ладони и замер.

– Чего это он колотится? – спросил подошедший Шаланда.

– Бывает, – Пафнутьев развел руки в стороны.

– Он что… Это самое… – Шаланда с трудом пытался осмыслить посетившее его озарение. – Это его баба? – Шаланда кивнул в сторону мусорных ящиков.

– Нет, но думал, что его.

– И ошибся?!

– Немного.

С кем не бывает, – Пафнутьев виновато поморгал глазами.

– Так это же здорово! – закричал Шаланда и так яростно сверкнул глазами, будто женщина между мусорными ящиками вдруг ожила. – Это же прекрасно!

– Конечно, – кивнул Пафнутьев. – Только это… Его баба все равно не нашлась. Так что он всего лишь получил небольшую отсрочку. Теперь к каждому трупу будет подходить с хорошим таким, доброкачественным, полноценным ужасом.

– Разберемся, – прорычал Шаланда и решительно, крупными шагами чуть вразвалочку, направился к Худолею.

Что он скажет, как выразит свое сочувствие, какие слова найдет – Пафнутьев даже представить себе не мог. Проводив Шаланду жалостливым взглядом, он подошел к мусорным ящикам.

Женщина в самом деле оказалась светленькой, но волосы были наверняка крашеными. Да, опять молодая, опять красивая. Как выражаются модные авторши криминальных романов, смерть была ей к лицу. Пафнутьев не знал более кощунственных слов о смерти, и потому название шумного романа запомнилось.

Он это знал – смерть меняет не только выражение человеческого лица, она меняет и само лицо. Случается, что грубое, наспех, словно топором, вытесанное лицо после смерти становится одухотворенным, черты лица превращаются в тонкие, почти аристократические – человек только после смерти предстает перед людьми в истинном своем обличье, отбрасывая наконец-то дурашливость, напускную грубоватость, лукавую глупость. Уже ничем не рискуя, ничего не требуя, никого не опасаясь.

Страхи кончаются вместе с жизнью.

В беспомощном, устремленном в весеннее небо кулачке женщина сжимала нож. Пафнутьев наклонился, всмотрелся, не прикасаясь. Замусоленная, затертая деревянная ручка, а само лезвие было настолько истонченным, с такими зазубринами, что этим ножом можно было отрезать разве что кусок хлеба, кружок вареной колбасы, разбить яйцо для яичницы.