Встретимся на очной ставке

 – С улыбкой на устах. Ты даже ничего и не заметил. Все время ждала, каждого покупателя как родного встречала, чуть ли не до дверей провожала. Ну, не думала я, никак не думала, что Васька-шалопут пойдет на это. Сколько раз, подлец, приходил рублевки клянчить, сколько раз ему, дураку беззубому, пива давала опохмелиться, чекушками баловала… И продал. Его тоже могли зажать, есть за что, но предупреди! Ладно бы просто уволили! Стерпела бы! Не впервой, у меня душа закаленная. Так ведь еще и осрамили перед всем народом.

Товарищеский суд устроили, стыдили кому не лень, воровкой обозвали…

– Воровкой? – Витя побледнел.

– Эта попрошайка из управления и обозвала, Панасьева ее фамилия. Тоже пришла на суд. Ох и расходилась она, ох и раскочегарилась… Но о том случае, когда я ее полквартала по улице гнала, – ни слова. Как ничего и не было.

– А кто уволил?

– Начальник треста не побрезговал приказ подписать. Уж как он, бедный, плясал перед ней, как распинался, чтоб отметила она его гнев праведный.

По статье уволил, не дал по собственному желанию уйти. Панасьева и предложила – дескать, хищение, дескать, злоупотребление… Матафонов и подхватил.

– Матафонов? Это который в нашем доме живет?

– В соседнем подъезде, – проговорила Нина упавшим голосом, словно это и было самым печальным во всех ее злоключениях.

– А теперь, Нина, у меня к тебе последний вопрос, – произнес Витя отчужденно, даже с холодком. – Скажи мне честно и откровенно, не скрывая, не тая… Все, что ты рассказала, – чистая правда?

– Да ты что?

– Отвечай на вопрос!

– Ни словечка не прибавила! Чтоб мне сгинуть на этом месте!

– Это хорошо, – одобрил Витя.

 – Тогда все проще.

– Что проще? – с опаской спросила Нина, поскольку за последние двадцать лет она изучила своего мужа и знала, что, если у того за стеклами очков хоть на секунду полыхнет голубоватое пламя, быть беде. Жизнь их начинала идти по другим законам, и никто не мог сказать, какие события случатся через час.

Витя поднялся из кресла, так и не ответив на вопрос жены. В прихожей он долго зашнуровывал бесконечные свои шнурки, надевал пальто, потом молча и терпеливо искал коричневый берет, наконец нашел его между сапогами Нины и собственными комнатными тапочками, отряхнул, натянул на голову и вышел. Не было в его движениях ни огня, ни порывистости. Неторопливая походка человека, отработавшего день и решившего перед сном вдохнуть свежего воздуха.