Женская логика

Вот и в этот момент, услышав от директора, что он все понял, прекрасно осознал суть подписанной бумаги и не нашел иных слов, как поинтересоваться, все ли она сказала что хотела, другими словами, предложил выметаться из кабинета и не мешать ему беседовать на судьбоносные темы...

Касатонова изумилась.

Поправила на хорошем таком своем выразительном носу очки, дорогие, между прочим, очки, сверкавшие так, будто сделаны они были не из простого стекла, а чуть ли не из хрусталя. Так вот, поправив очки, чтобы сидели они устойчивее, Касатонова широко раскрыла глаза, вскинула голову, чтобы видеть директора в упор и чтобы он тоже видел ее в упор.

И уставилась на него, мигая редко и замедленно, будто каждый раз закрывая и открывая глаза, она отмеряла не то время, не то расстояние, не то еще что-то более важное. Общее выражение ее лица, глаз, очков можно было назвать наивно-изумленным, может быть, даже радостным, она словно ожидала какого-то подарка и вот дождалась и видела, своими глазами видела, как при ней распаковывают яркую, посверкивающую коробку.

Такое примерно было у нее выражение лица.

– Что-нибудь не так? – спросил директор, смешавшись. Звали его, как и бывшего мужа Касатоновой, Федором Ивановичем, а фамилия у директора была Хилов, хотя хилым его назвать нельзя было никак, скорее наоборот. Он был обилен не только лицом, но и всеми остальными частями тела, все у него было обильное – зад, шея, складки, разбросанные по всему телу разнообразно и с выдумкой.

– А что не так? – спросила Касатонова, прекрасно сознавая всю дурь своего вопроса.

Она была обижена и, как всегда в таких случаях, впадала в неуправляемый кураж, играючи и забавляясь, переигрывая любого собеседника, с кем бы ей ни приходилось сталкиваться.

– Я подписал ваше заявление, – промямлил Хилов, теряя нить разговора. – И вот теперь...

– Говорите, говорите, Федор Иванович, – мерцала широко раскрытыми глазами Касатонова.

– На пенсию, – брякнул Хилов и, повертев телефонную трубку в руке, положил ее на аппарат.

– Я чрезвычайно вам благодарна! – с подъемом произнесла Касатонова.

 – Мне было очень приятно.

– Что приятно?

– Присутствовать.

– Где? – осел в кресле Хилов.

– При подписании.

– Господи... Каком подписании?

– Заявления. – Глаза Касатоновой были все так же распахнуты, но теперь и губы ее чуть приоткрылись, неплохие, между прочим, губы, наполненные, вполне еще сохранившиеся.

– Какого заявления? – тихо спросил Хилов, припав грудью к столу.

– Моего.