Зомби идет по городу

– Если ты все это знаешь, зачем выпустил?

– Во-первых, я выполнил просьбу уважаемого мною человека. Немного запоздал, но выполнил. А во-вторых, я уравнял ваши шансы, Паша. Теперь вы на равных. Впрочем, нет, его положение более предпочтительное.

– А что, нет другого способа убрать меня?

– Ты подвел многих людей, на тебя глядя, еще кто-то нарушит законы и обычаи... Такие вещи не должны оставаться безнаказанными. Чтобы в будущем не случилось подобного с другими членами нашей...

– Банды? – угрюмо подсказал Пафнутьев.

– Чтобы ничего подобного не случилось с остальными звеньями нашей цепи, – поправил Анцыферов. – Я не всегда поступал, как тебе хотелось, как ты считал правильным. Но я не стремился нравиться тебе, Паша. У меня другая цель – быть надежным, не подвести людей, которые мне доверяют, которые мне помогают, которые выручат и спасут меня, когда я окажусь в беде. А они меня выручат. Мы с тобой в этом не сомневаемся, да?

– Иногда мы даже в этом уверены.

– Вот-вот. Поэтому я заранее выручаю моих друзей.

Ты можешь сказать, что я расплачиваюсь. Скажи. Это меня не обидит. Да, я заранее расплачиваюсь за те услуги, которые в будущем мне окажут. Здесь действуют суровые законы, Паша, может быть, гораздо суровее, нежели в той банде, которую ты только что упомянул. Ты тешишься словами, а мы делаем дело. В этом наша разница.

– А мне показалось, что я работаю в прокуратуре, – невесело усмехнулся Пафнутьев.

– Это заблуждение, Паша. Прокуратура – всего лишь прикрытие.

Даже деньги, которые нам здесь платят, – это не деньги, это прикрытие, основание, чтобы ты мог тратить другие деньги, которые здесь можешь делать и, надеюсь, делаешь. Если ты ловишь иногда преступников, то это всего лишь прикрытие твоей настоящей деятельности. Пожалуйста, лови, хоть весь город пересажай... Ведь мы с тобой прекрасно знаем, что посадить можно каждого. Причем заслуженно. Так вот, пересажай весь город, но если тебе скажут, что вот этого человека трогать нельзя, значит, его не трожь.

Пафнутьев сидел молча, разглядывая собственные ладони, словно по линиям пытаясь определить свою дальнейшую судьбу, предназначение, свой конец. От утренней свежести и бодрящего чувства опасности не осталось и следа. Гнетущая тяжесть какой-то беспросветности, безысходности навалилась на него, и он, обмякнув в кресле, смотрел перед собой полуприкрытыми глазами, и нельзя было с уверенностью сказать, понимает ли он вообще, о чем идет речь.