Зинзивер

Более того, уже чувствовал стихотворение в себе, нужно было лишь извлечь его через те единственные слова, которые предстояло отыскать в памяти и в правильном порядке записать на чистом листе или белых манжетах – все равно.

* * *

Шептались люди – «Это ж надо, зачем себя он порешил?»

А месяц красный возле хаты багрянец в окна порошил.

Осина все не выпрямлялась. Лежало тело на траве,

кусочек незасохшей глины зиял на мятом рукаве.

В созвездьях дальних, синих, вечных блуждал огнями самолет,

и раскаленною картечью на землю падал спелый глёт.

И только он, самоубийца, был безучастен ко всему,

как будто там… такое снится, что не до этого ему.

А все над ним… так убежденно – «Любить-то можно, но не так!»

И некто трижды разведенный сказал, что умерший – дурак.

Мне известно, что предела совершенству нет. Любой драгоценный камень поддается шлифовке и огранке, но согласитесь – чтобы получить бриллиант, надо по меньшей мере иметь алмаз, который прежде еще надо найти и извлечь из недр.

У меня и в мыслях нет оправдывать или преувеличивать литературное значение чьих бы то ни было творений, в том числе и своих. Что есть – то есть, а чего нет – того и считать нельзя. Можно быть Фётом, Фетом, но еще прежде надо быть Шеншиным.

Набив отцовский патронташ

патронами с «гусиной» дробью,

я с вечера иду в шалаш,

поставленный над самой Обью.

Внизу река, среди полей

в сиянье призрачном и строгом

она, как лунная дорога,

но тише, слышишь журавлей?

Патроны в ствол, и лунный диск

уже на мушке покачнулся…

но выстрел слуха не коснулся —

ты слышишь журавлиный крик.

И только дома, за столом,

все вспоминая понемногу,

увидишь лунную дорогу,

услышишь свой ружейный гром.

Крыши изб, огоньки, лай собак

мне пригрезились, что ли, в логу,

все бегу к ним, бегу и никак

я до них добежать не могу.

То ли филин сбивает с пути,

то ли манит гнилушками мрак,

только чудятся мне впереди

крыши изб, огоньки, лай собак.

И опять я бегу, и на снег

вместе с инеем – хохот ночной.

Разве может сравниться мой бег

с тем, как сильно хочу я домой?!

Крыши изб, огоньки, лай собак

я почти осязаю в логу

и бегу к ним, бегу, а никак

я до них добежать не могу.

Последнюю строфу дописывал по инерции. Во мне уже ворочалось другое, главное стихотворение, дыхание которого, даже отдаленное, бросало меня в озноб, заставляло трепетать, словно пламя свечи.