Горькое похмелье

Вот только черные знамена! Но таких знамен у себя на Балтике Дыбенко насмотрелся вдоволь. Не привыкать!

На привокзальной площади выстроилось анархистское войско, одетое разношерстно, но благопристойно. Ряды ровнехенькие. Тачанки Кожина глядели на площадь тупорылыми «Максимами». Конница сдерживала в ряду лошадей.

Взгляд Дыбенко остановился на Щусе. Тот как «разжалованный» сидел на коне в общем строю. Свой братишка, «Иоаннъ Златоустъ».

– Смирно! – прокричал Черныш. – Равнение на середину!

Ряды четко выполнили команду.

Придерживая шашку, Виктор подбежал к Дыбенко, отрапортовал:

– Товарищ начальник героической дивизии Заднепровья! Революционная анархическая армия батьки Махно для торжественного смотра построена!

Дыбенко оглядел всех, остался доволен. Крикнул мощно, перекрывая скрипки:

– Здравствуйте, товарищи революционные бойцы!

– Слава товарищу Дыбенко! – дружно ответили уже отрепетировавшие приветствие махновцы.

– Ну вот, – пробасил Дыбенко. – А говорили: какая-то банда!

– Не верьте злым языкам.

Завидуют, – сказала Галя.

Дыбенко повернулся, благосклонно кивнул.

Скрипки в бодром маршевом темпе заиграли «На палубу вышел, сознанья уж нет…». Специально для морячка Дыбенко.

Неподалеку гостей ждали тачанки, застеленные коврами. На передней восседал кучер Степан.

Потом Махно и Дыбенко пили в бывшем доме Кернера, специально подготовленном для замечательных гостей. Интерьер обновился. Исчезли хрупкие китайские вазы, слишком хрупкие для нового времени, исчезли портреты в тяжелых золоченых багетах, зато появились иные.

Маркс соседствовал с Бакуниным, Энгельс – с Кропоткиным. И еще на стене появился портрет лейтенанта Шмидта, как некий знак примирения между анархистами и коммунистами, ибо он не принадлежал ни к тем, ни к другим, считая себя революционером чистой воды. К тому же моряк! Для Дыбенко – несомненный герой.

Павел Ефимович даже крякнул и поднес ладонь к виску, отдавая честь лейтенанту.

– Добре! – пробасил он. – Этот человек показал мне, пацану, шо такое революция и в какую сторону по жизни шагать.

Мне тогда пятнадцать годков было, как его расстреляли. И скажи, Нестор Иванович, шо я тогда из себя представлял? Обыкновенный черниговский хлопчик. Конюх. А як за душу задело! Всю судьбу вывернуло!

Он постоял рядом с портретом, как бы давая понять свою причастность к великим делам.

Галина была довольна. Это она достала и повесила в бывшем кернеровском доме портрет Шмидта.