Боевой 41 год. Блицкриг – капут

Немецкие суда выходят из всех наших портов, не завершив погрузку и выгрузку.

Тимошенко заявил, что больше ждать нельзя, нужно приводить войска в полную боевую готовность.

Сталин оглядел присутствующих, задержав взгляд на Жукове.

– Ну что же, товарищ Жуков, вот и пришло время оправдать доверие, которое вам оказано. Для нас всех наступил момент истины. Товарищ Тимошенко, готовьте прямо здесь директиву, я ее подпишу.

Тимошенко после минутного раздумья быстро написал на листе одну фразу:

«Ввиду возможности нападения немецких войск на СССР в ночь на 22 июня 1941 года с 16 часов 00 минут 21 июня привести войска западных округов, ВВС, ПВО и ВМФ в полную боевую готовность, вскрыть пакеты с планом боевых действий»[1 - В текущей реальности директива была подписана 21 июня в 22 часа 20 минут.

Из-за большой длины ее текста и необходимости шифровки-дешифровки она была отправлена в военные округа только в первом часу ночи, дошла на уровень армейских штабов в 2–3 часа ночи, а в большинство соединений и частей она попала только после начала боевых действий. Да и текст директивы был, мягко говоря, двусмысленным: «…2. Задача наших войск – не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. …5. Никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить». Двусмысленный текст директивы свидетельствует о том, что Сталин все еще доверял письму Гитлера, который предупреждал его о возможности провокаций со стороны немецких генералов. Поскольку войсковые командиры перед войной были задерганы постоянными указаниями не провоцировать немцев, эта директива, даже там, где ее получили, принесла больше вреда, чем пользы. Известны случаи, когда зенитчики, находясь под бомбежкой, не открывали огонь! В боевую готовность подразделения привели, а огня не открывали, так как открытие огня – это уже «другое мероприятие». А за самовольство командир вполне мог отбыть по этапу на «десять лет без права переписки». «Десять лет без права переписки» – формулировка приговора, которую в период сталинских репрессий в СССР часто сообщали родственникам репрессированного, который на самом деле был приговорен к высшей мере наказания – расстрелу. Подобная формулировка, как указывают исследователи сталинских репрессий, могла использоваться для сокрытия их реальных масштабов. Получив такую информацию, родственники осужденных годами надеялись, что те еще вернутся из лагерей, хотя на деле их уже давно не было в живых.].