Новая инквизиция

Базилик, тархун, виноградные листья… Уникальный для этих широт товар, пропитанный горным воздухом и южным солнцем, пользовался спросом у ценителей истинной кавказской кухни.

Арик сразу узнал посетителя, отошедшего от стойки с кофейной чашкой в руках и севшего за соседний столик.

– Вай, дорогой, хорошо, что пришёл! Подумал – и решил машину продать, да? Подсаживайся, кофе попьём, о цене поговорим, то, сё…

Гость не стал капризничать – легко пересел со стула на стул. Но заговорил вовсе не о машине и её цене.

– Лучший кофе я пил когда-то в Новом Афоне. Там, помнится, хозяйничал один армянин, этим кофейня и была известна. Не кофе, а эталон. Произведение искусства… Такого теперь не найти, а того – не вернёшь.

Арик прекрасно понял, о чем речь, и возразил, задетый за живое:

– Какая, допустим, цена, такой и вкус… И наоборот.

– Я понимаю, понимаю… – незнакомец скорбно покивал.

Этого хозяин уже не выдержал.

– Сусанна! – на все кафе гаркнул Хачатрян. Из внутреннего помещения вышла молодая женщина – та самая беременная красавица.

– Сделай, как положено! И сама!!! – в голосе толстяка звучал металл, рука указывала на кофейную чашку. Сусанна исчезла. Арик добавил, обращаясь уже к гостю:

– Жена моя. Сейчас все сделает… Для клиентов – один кофе, для друзей – другой. Настоящих знатоков здесь, допустим, не так уж много.

Хозяин привстал и протянул руку, высоко задрав пухлый локоть. Торжественное рукопожатие состоялось. Гость спросил:

– Арарат – в честь горы?

– В честь деда.

– А я – Саша. В честь Пушкина.

– Вай, – сказал Арик. – Попробуй лучше вот это… извиняюсь, Саша-джан, сразу не предложил…

Не только кофе пил Хачатрян в редкие минуты отдыха: перед ним стояла бутылка без этикетки, из которой он подливал себе в крохотную рюмочку.

– «Эривань», пятьдесят лет выдержки, и не с завода, из частных подвалов… – отрекомендовал он с гордостью. – Ещё Сталин был жив, когда виноград этот зрел, да? Попробуй, не пожалеешь…

Лесник отлично знал, с чего начать разговор. Если с англичанами говорят о погоде, с немцами – о соседях, то с армянами, разумеется, о кофе.

Толстяка уже было не остановить, речь его журчала весенним ручейком.