Сказки летучего мыша

Открыто разойтись с мужем, открыто сожительствовать много лет с давним любовником – и открыто изменять ему с любовниками мимолетными… Для любой другой женщины после такого в высшем обществе закрылись бы все двери.

Но – ближайшая родня императорской фамилии по линии Скавронских, последняя представительница рода, давшего России первую императрицу! Юлию Павловну продолжали принимать в свете. Более того, продолжали съезжаться к ней в «Графскую Славянку» – в основном молодые представители самых аристократических семейств…

Свободному образу жизни графини завидовали.

Восхищались ею. И – аккуратненько, осторожненько – пытались подражать.

А самое главное – «гнездо разврата» (как однажды поименовал Государь в приватной беседе «Графскую Славянку») – находилось в считанных верстах от Царского Села, от летней императорской резиденции…

Во времена Шешковского или Бирона проблема разрешилась бы просто. Графиня в лучшем случае получила бы с фельд-курьером предписание отправиться на жительство в самое дальнее свое имение, куда-нибудь в Кимры, – и пребывать там до новых распоряжений.

Однако времена пришли иные… Государь, последний монарх-рыцарь Европы, не мог подобным образом обойтись с женщиной, но…

Но распоряжения положить под сукно донос Шервуда от него не последовало.

* * *

Дело можно было считать законченным, и надлежало отправить в архив бумагу Шервуда вместе с подробным отчетом о расследовании, но отчего-то Дибич не спешил покинуть окрестности «Графской Славянки».

Поселился неподалеку, в Антропшинской слободе, арендовав половину дома у тамошнего мещанина Архипова.

Зачем? – он и сам не смог бы с точностью ответить. Иррациональное чутье, не раз позволявшее избегать смерти и находить решение самых запутанных загадок, твердило и твердило: что-то тут не так. Есть какая-то непонятная изнанка в простом и очевидном, по видимости, деле…

Опять же – непонятная заинтересованность Десятого присутствия, организации таинственной и пустяками не занимающейся.

Более того, вроде как и не существующей. Дибич узнал о ней случайно, из предсмертного бреда коллежского асессора Раевского, смертельно раненого в катакомбах под Дербентом, – в те дни, когда объявивший себя имамом Дагестана Кази-Мулла осаждал город.