1918 год: Расстрелянное лето

Похоже, он все это время наблюдал за мной. В его взгляде, похоже, был весь набор эмоций, от настороженности до любопытства.

«Если я здесь умер, а потом ожил, то вполне понятен его взгляд», – подумал я, но сказал другое:

– Я частично потерял память, поэтому мне нужно быстро разобраться в ситуации, чтобы выжить. Впрочем, судя по ситуации, это касается не только меня, но и всех вас.

Его глаза чуть расширились, что говорило о еще большем удивлении, но при этом он сохранил самообладание, не стал задавать ненужные вопросы и просто кивнул головой.

– Тогда продолжу. Те двое солдат приехали с телегой, чтобы похоронить мертвеца, то есть меня, я правильно понял? Еще. Мы все пленные, которых скоро должны были расстрелять красные?

– Вы все правильно поняли.

– Тогда нам сейчас надо выиграть время, а значит, создать видимость, что все идет хорошо. Для этого надо переодеть одного человека в красноармейскую форму, пусть изображает часового у сарая. Остальным не выходить. Идемте. Мне надо поговорить со стариком.

После моих слов взгляд бритоголового сразу изменился, стал внимательным и цепким, но решение принял сразу:

– Идемте, поручик.

«Значит, поручик. Примем к сведению».

Из сарая, за исключением нас, никто не выходил, но за порогом, в шаге от двери, стояли двое пленных с винтовками в руках. Бросил быстрый взгляд на них, ожидая увидеть в их глазах отчаяние, но ничего похожего не нашел. Босые и избитые, в нижнем белье, офицеры в то же время излучали решительность и готовность идти до конца.

К одному из них быстро подошел бритоголовый и о чем-то тихо стал говорить. Я встал так, чтобы быть прикрытым дверью сарая, после чего подозвал деда, продолжавшего так и сидеть в телеге. Его лошадь, опустив голову, помахивала хвостом, отгоняя оводов.

– Разомни кости, старик. Мне нужно с тобой поговорить, – для полной убедительности я махнул рукой, подзывая его.

Крестьянин неохотно, со смертной тоской в глазах, слез с телеги и медленно подошел ко мне.

Его состояние было мне понятно. В его глазах мы были смертниками, которых не сейчас, так потом расстреляют. Вот только до этого они убьют его, так как им совершенно нечего терять. Стоило ему подойти, как я, добавив в голос уважения, спросил:

– Как зовут тебя, отец?

Дед, услышав вопрос, удивленно уставился на меня, словно спрашивая: я все правильно услышал?

– Митричем кличут, ваше благородие, – голос старика был робкий, заискивающий.