Реликтовая популяция. Книга 3

Так что тебе, Елина, придётся опять брать на себя…

– Ты куда-то собрался уходить? – вскинулась Клоуда.

– Нет, но… – его рука опять машинально потянулась к подбородку.

Клоуда почувствовала приступ дурноты, но собрала силы и встала.

– Я без тебя здесь сидеть одна не буду! Куда ты, туда пойду и я. И не думай… – Она поперхнулась, схватилась за живот. В нём, как ей показалось, кто-то пошевелился. Она испугалась. На глаза набежали слезы, сквозь которые она оглядела сидящих перед ней Емковых.

 – Там… – прошептала она и прислушалась. – Там…

– Вот именно, – жёстко сказал Свим, но тут же смягчился. – Ты, Кло, должна родить здорового ребёнка. И… Пока я никуда не ухожу. И не собираюсь уходить. Побудь в комнате, успокойся. Полежи, в конце концов. А мы… Елина, мы с тобой ещё всё обсудим чуть позже. А о твоём решении связать свою жизнь с Манором, я поставлю кугурум в известность.

Ольдим меланхолично переводил взгляд с одного весёлого и беззаботного лица, сидящих перед ним молодых дубров, на другое.

Его неожиданные сотоварищи по безвылазному времяпрепровождению в дуваре, явно не тяготились таким своим положением. Они ещё порой отводили взгляд от его лица, но уже не с той судорожной поспешностью, с какой делали в первые дни знакомства. Его теперь пытались даже втянуть в общий бесконечно бессмысленный разговор о женщинах, о достоинствах мечей; пересказов и многочисленных вариантов, давно слышанных неоднократно, а потому уже прискучивших ему, исторических и псевдоисторических случаев из жизни людей и путров в стародавние и не очень времена.

Старше их раза в три, а то и в четыре, он не мог уже безудержно хохотать над проделками и приключениями Кавуса, перепутавшего, из-за принимаемой по утрам излишне больших доз коввты, не только свой дом, город, но и бандеку. Или восторгаться неподражаемым, по их мнению, а, по сути, посредственным стихам Теревенка, поскольку Ольдим сам испробовал тяжкий труд сочинения каманам.

К тому же в молодости познакомился с наследством поистине великих поэтов, поэтому и мог, и умел сравнивать.

А разговоры о женщинах его не только не увлекали, но наводили тоску, так как все его собеседники – молодые и здоровые – мало что понимали в особой стороне взаимоотношения полов. Да и откуда им, едва ли сорокалетним, о том знать по-настоящему?

И совсем стало надоедать бесконечное зубоскальство, где смешного не было ни на гран.