Крылан

Если, конечно, произойдет, если, конечно, я не ошибся в расчетах. По крайней мере, тектонические реакции уже начались, климат теплеет, и никто это уже не сможет остановить. И чтобы что-то существенное предпринять, в запасе у меня есть от силы лет двадцать – двадцать пять. Посмотрим, что можно сделать…

Крылан достиг Симферопольского шоссе и полетел вдоль него. Здесь дождя не было, а слева уже чуть просветлели брюшки тяжелых, низко ползущих туч. Крылан на бреющем полете догнал какой-то одинокий грузовик и прицепился сзади к клеенчатой обшивке фургона.

Он расстегнул пару ремней и забрался внутрь. Там оказались пустые деревянные ящики для овощей. Места под самым потолком было предостаточно, и он пробрался по ящикам в самую глубину фургона, прицепился к потолку и решил поспать.

Грузовик никуда не сворачивал, и Крылан успокоился, убаюканный мерным покачиванием, рокотом мотора, шумом колес.

Однако сон не шел, в голову все время лезли какие-то мысли – о себе, о своей работе, о предстоящей Катастрофе, о Верочке.

Тут он вспомнил, что деньги у него кончились. Она дала ему немного на звонки еще месяц назад, чтобы он звонил ей, но часть из них он потратил на звонки своим подопечным, а часть просто была сожрана неисправными автоматами, которых в этом одичавшем городе становилось все больше и больше.

Крылан ухмыльнулся, вспомнив, как последний раз, когда автомат сожрал у него подряд три монетки и так и не соединил, он побил от обиды все фонари в округе и напугал насмерть какого-то мента, сорвав в темноте с него фуражку и улетев с нею в черное безмолвное небо.

Крылан подумал о Верочке, вспомнил, как она всегда хватает трубку после первого же прозвона, как будто в ожидании держит телефон на коленях, и взволнованно говорит:

– Я тебя жду. Здравствуй. Как ты себя чувствуешь? Ты не болен?

Как это его уже достало!

Ей ли не знать, что он не болен, что он просто не может быть болен. Его, честно говоря, и впрямь раздражала эта ее чрезмерная забота.

И тогда он говорил:

– Да что-то не очень. Устал сегодня, голова сильно болит.

Это была исключительная и наглая ложь, и она должна была это понимать. Но она не понимала. Материнское сердце ничего не понимало. Оно просто любило.

Верочка тогда начинала волноваться. Она просила залететь послезавтра в ее лабораторию, только, конечно, ночью, завтра она специально поставит 24-часовой опыт на культуре тканей и под этим предлогом останется на ночь на работе.