Волчий мох

Цыган своё дело знал и к лошадям от природы питал любовь безмерную – иная баба детей так не глядит, как Михей своих подопечных. И ещё выяснилось, что он хорошо разбирался в хворях не только лошадей, но и прочей живности. Такому обороту селяне были не только удивлены, но и обрадованы.

В те времена почти в каждой крестьянской семье были целые россыпи детей. Их здоровью уделялось поверхностное внимание, отчего и умирали детки слишком часто. На это крестьяне, поубивавшись в горе, зачастую лишь сокрушённо кивали головой: «Бог дал, Бог и взял… Что ж тут поделаешь…»

Если вдруг дитя заболевало, то, как правило, лечили сами всеми известными сподручными средствами, а главное, бесплатными и доступными: травами, различными примочками, отварами да настоями.

И если исход такого лечения получался печальный, селяне опять же, скорбно потужив, смиренно сетовали: «На всё воля Божья».

А вот если в хозяйстве заболевали рабочая лошадь или вол, то тут уж крестьянина охватывала настоящая тревога. На «сподручные средства» он уже не надеялся и спешил за помощью к маститым лекарям, знахарям и коновалам, неся при этом значительные траты.

Так ведь оно и понятно: от здоровья тягловых животных зависело благополучие всей семьи.

Вот поэтому хоть и был Михей со странностями, селяне уже смотрели на них сквозь пальцы, надеясь на главное: случись с домашней скотинкой беда – будет к кому обратиться. И поначалу помогал Цыган людям, не отказывал в помощи, а главное, почти никогда ничего не брал за свои хлопоты. Да ведь мужик наш настолько своекорыстен, что вскоре к Цыгану и кур попёрли лечить, и котов, а то и вовсе с такими просьбами шли, что их впору только волшебнику исполнять! Бывало, заявлялись до того заумные просители, что из-за полной нелепости высказанных просьб, нужно было лечить их самих.

Тёмный мужик ко многому хоть и недоверчив, но вот если на дармовщину – чего только не попробует!

На вид Михею было лет под шестьдесят, но пан Ружевич как-то обмолвился, что ему ещё нет и пятидесяти – видимо, Цыган всё же что-то рассказал о себе.

Его бороду и волосы, чёрные как смоль, судьба слишком уж странно «заляпала» сединой. Казалось, будто кто-то нарочно мазнул кистью с белизной лишь в некоторых местах, да так, что поседелые пряди ярко выделялись в чёрной гриве волос. В деревне Цыгана и без этого считали странным, а такая противоположность между смуглостью и белесыми прядями и вовсе придавала ему диковинный вид.

Седины у Цыгана, видимо, было больше в душе, чем в волосах.