Лемминг Белого Склона

– Так! – Хрейна вскочила с кресла и принялась ходить по комнате, перебирая мелкие рубиновые чётки, а казалось – у неё пальцы в крови. Вечерело, и оконные зеркала, по которым дневной свет проникал в недра горы, окрасились тёмно-бордовым. Хрейна застыла на миг, глядя в отражённые сумерки, затем резко отвернулась и закрыла ставнями зловещее свечение. Что увидела она в мгновение заката? Что её испугало, какой мимолётный призрак посетил матушку, да и что её вообще могло испугать – Альвар даже не пытался гадать. А Хрейна зажгла сольстейн, круглый самоцветный камень, какими зажиточные дверги освещали свои подземелья, и вдруг накрыла руки сына своими ладонями.

– Кто она? – спросила мудрая дочь Кьялара с тревогой в голосе.

– Что… кто она? – оторопело пробормотал Альвар. – О ком ты говоришь, матушка?

– Ты знаешь, – Хрейна провела ладонью по лбу сына, по щетинистой щеке, пальцы у матери были холодны, да и рубиновые чётки неприятно холодили кожу, – ты сам не свой, весь горячий, и я не узнаю собственное дитя.

Думается, нетрудно отыскать причину подобной хвори, коли речь идёт о неженатом юноше… Кто же она? Какого роду-племени, кто её родители, и где ты с ней познакомился? Как зовётся та дева, на которую положил глаз мой сын?

Альвар только слабо улыбнулся и покачал головой:

Что тебе молвить,

милая матерь,

о горе моём?

Альвов светило

всех освещает,

кроме любови моей.

Хрейна приняла игру:

Знаю тебя я

многие зимы,

и ты меня, сын;

с давних времён

всё мы друг другу

всегда поверяли.

Альвар долго молчал, затем заговорил, и голос его постыдно дрожал:

В Арнкеля доме

видел недавно

желанную деву;

сияние рук её

насквозь пронзило

небо и воды.

Чувства того,

что меня охватило,

прежде не ведал никто;

из асов иль альвов

никто не захочет

сватать меня за неё.[4 - «Старшая Эдда», «Поездка Скирнира», строфы 4–7. В оригинале «юный мой друг» вместо «милая матерь», «и ты меня, друг» вместо «…сын» и «Гюмира» вместо «Арнкеля».

]

Теперь надолго замолчала Хрейна. Оцепенела, окаменела, кольцеукрашенные пальцы сомкнулись на чётках, сомкнулись и бледные губы, и веки над усталыми глазами. Как же ты постарела, бедная матушка, подумалось Альвару. Ждал, что она станет кричать и гневаться, что потребует от него клятвы образумиться и повиноваться, что расскажёт всё отцу, и тогда уж волей-неволей придётся жениться на этой Гнипе – или ещё какой-нибудь Гнипе, которую ему сыщут.