Корона двух королей

 – Мой муж принял решение спастись за спинами наших детей. Нет-нет, не спорь. Это так.

– Свадьба состоится в следующем месяце.

– Ты не хуже меня знаешь нрав касарийского самрата.

– Да.

– Альвгред хороший мальчик, но он станет такой же разменной монетой, как и моя дочь.

– Боюсь, что так.

– Но ты же не позволишь никому их использовать?

– Может быть, в моих жилах и течёт половина касарийской крови, но в груди у меня бьётся ангенорское сердце, которое принадлежит только моему королю и королеве.

Возможно, его слова и прозвучали для чьего-то уха высокопарно, но Согейр говорил искренне, как думал и чувствовал.

Суаве это понимала.

– Я хочу, чтобы ты встретил Вечеру, – сказала она. – Я хочу, чтобы дочка вернулась в замок невредимой – у озера небезопасно. Она только делает вид, что ей ничего не страшно, но это не так.

– Я встречу и сопровожу Вечеру до ваших покоев, – пообещал Согейр.

Благодарная улыбка появилась на красивом лице королевы, и она провела рукой по щеке старого друга.

Он знал, что этот жест продиктован лишь искренней благодарностью по отношению к нему, но её прикосновение слишком туманило его разум, перевешивая чашу весов в сторону желания и инстинктов. Она убрала руку.

Согейр откланялся, вышел из покоев и решительным шагом направился прочь из замка к Ласской башне, где его ждала жена.

Глава 7

Семейные узы

Альвгреда нигде не было видно. Согейр спросил слугу, и тот сказал, что король всё ещё беседует с юношей.

Легат решил не ждать. Он спустился вниз по широкой винтовой лестнице, на которую сквозь высокие витражи падало солнце, и оказался в просторном холле.

Замок ничуть не изменился за то время, пока Согейр отсутствовал, но сам воин после каждого сражения с баладжерами возвращался в него немного другим – лицо умершего у него на руках кирасира, паренька, который прошёл тавромахию всего год назад, всё ещё стояло у него перед глазами.

Тот баладжер раскроил ему шею Лапой, и мальчик захлебнулся собственной кровью, а его бык, Скорпион, грустно глядел на своего умирающего хозяина, положив тому голову на бедро. До шестнадцати лет Согейр не допускал и мысли, что у быков, да и животных вообще, могут быть какие-то эмоции и чувства, но потом он стал кирасиром и понял, что всё совсем не так. Да и Инто, слуга, всегда говорил ему, что боевые быки очень разумны, разве что говорить не умеют.