Люди, ангелы и микросхемы

Сосед по комнате, подруга и поддельный трансвестит пыхтел так долго, что, казалось, прошла целая вечность, прежде чем он ушел, тщательно поправив на Наоми одежду, словно ничего и не было. Наоми чувствовала, как осторожно он расправляет подол ее платья, затем слышала, как он одергивает свой собственный подол.

Дверь открылась. В прокуренную спальню ворвался звук затухающей вечеринки. Наоми притворялась, что спит. Несколько секунд ее друг-трансвестит стоял в дверях, пытаясь запомнить момент, сохранить в памяти.

Затем дверь закрылась. Наоми выждала еще пару минут, открыла глаза, поднялась на ноги и с каким-то безразличным прагматизмом попыталась отыскать использованный презерватив своего друга.

«Может быть, он положил его в карман?» – подумала она, пытаясь представить, как трансвестит хвастается этим трофеем перед своими друзьями. Вся жизнь показалась мерзкой и слизкой. Наоми буквально чувствовала это. «Нет, презерватива не было», – призналась она себе. Перед глазами замаячило круглое лицо добродушного, но усталого доктора из прошлого, к которому бегали как минимум раз в год почти все девочки, работавшие на Стрип.

Да, тогда Голливуд казался Наоми чем-то далеким и недосягаемо чистым. Чем-то призрачным, о чем можно только мечтать. Тогда Наоми думала, что это единственное, что остается девочке, которая родилась в Вегасе, жила в Вегасе, лечилась в Вегасе. Наоми представляла, как покидает дом. Представляла свою карьеру певицы. Многие ее подруги представляли. Ведь никто не запрещает мечтать.

Один старый пианист, которого Наоми всегда воспринимала, как своего отца, хотя, возможно, он и был ее отцом, никто не знал точно, говорил, что у нее хороший голос. Несколько раз он брал Наоми в крошечные закусочные. Она пела, а он играл. Для шестнадцатилетней девочки это было почти славой. Примерно в те годы она и придумала себе это имя – Наоми Добс. Никому не говорила об этом, но представляла афиши и свою фотографию в Голливуде. И Наоми Добс под фотографией выглядело намного лучше, чем Рашель Харуш.

Овца Харуш. Да, именно это означало ее имя. Мать, конечно, не знала, когда называла ее так, Рашель Харуш надеялась, что не знала, но легче Рашель от этого не было.

«Нет, никакой певицы из Рашель Харуш не получится», – думала она, представляла, как уезжает со старым пианистом, который мог быть ее отцом, в страну апельсиновых рощ и отчаянно спешила придумать себе достойный псевдоним. Затем пианист умер. Остался лишь псевдоним, да мечты.