Вне зоны доступа

Крик души, в котором умоляющее «Прости!» смешивалось с почти материнской нежностью, острой тоской по чему-то несбывшемуся и единственным на тот момент желанием – оградить этого мальчишку от чего-то плохого… Она подложила письмо прямо под его дверь, заклеив конверт скотчем и надписав жирным фломастером: «Илье, лично в руки».

Когда почти через месяц Рита вернулась домой, о недавних бурных страстях напоминал лишь старый измятый номер «Девы» с большим масляным пятном на обложке. Однако Рита все равно, как белка, шастала к глазку и прислушивалась к соседней двери.

Больше недели Илья не появлялся. Маргарита уже начала вливаться в обыденный поток своей прежней жизни, где Ильи-то и не было никогда, когда как-то возле лифта столкнулась с похудевшей и осунувшейся Татьяной Ивановной в черном траурном платке. Пытаясь унять внезапную дрожь в голосе, забыв поздороваться, она выдохнула:

– Что с Ильей?

Татьяна Ивановна странно на нее посмотрела и глухо переспросила:

– С Ильей?

Рита почувствовала, как крупный тяжелый камень кто-то пытается протолкнуть ей в горло, в висках стучало монотонной дробью: «Не может быть, не может быть», и это длилось и длилось, заливая подмышки липким страхом.

Но тут Татьяна Ивановна вдруг ожила, засуетилась и запричитала по-бабски:

– Девочка моя дорогая, вам плохо? С Ильей все в порядке, он переводится в Харьковский университет, будет теперь там учиться. Уже и комнату в общежитии получил, и подружка у него славная появилась, Танюшей зовут… А вот у меня горе – умерла тетя от инфаркта, очень хороший человек.

Ей уже 72 стукнуло, но она еще неплохо выглядела, образованная такая, интеллигентная была. А Илюша даже на похороны не приедет – академразницу сдает…

Долго, очень долго Маргарита смотрела на коричневую, полосатую и исцарапанную, дверь лифта и глубоко дышала. Когда черная щель начала разъезжаться, она автоматически шагнула внутрь и, не слушая болтовни Татьяны Ивановны, всю дорогу до первого этажа мысленно повторяла: «Он забудет.

Он обязательно забудет».

Имбирное печенье

По иронии судьбы ее лечащий врач работал в роддоме. И каждый раз она чувствовала тупую боль, когда проходила мимо пузатых барышень в халатах, облепивших ленивыми мухами стулья у кабинета УЗИ. На их лицах читалась усталость, словно они тяготились своим положением, иногда тревога, но никогда – радость материнства. Это раздражало Тоню больше всего.