Благословенны ночи Нергала

Человеческий голос попросту исчез, остался лишь вой страдающего животного. Тот, кто еще недавно был гордым воином, извивался в багряном озере собственной крови. Он готов был принять смерть – но не такую смерть! В Обретенных горах даже пленным позволяли сохранить достоинство. Никто и никогда не превращал их в туловище, беспомощно дергающееся на земле, как жалкое насекомое.

Солдат прожил недолго, несколько минут, пока из ран еще била тугими струями горячая кровь. Но и эти минуты показались Лорене вечностью.

Она, напряженная, приникла к деревянным кольям, зная, что ничего не сможет изменить, и все равно надеясь на чудо. Хотя какое тут могло быть чудо? Откуда? Хотелось отвернуться, как отвернулись другие пленники, уже рыдающие от ужаса. Но Лорена заставила себя смотреть, потому что она тоже чувствовала себя виноватой в гибели этого человека.

Наблюдала за агонией и колдунья. Однако ее ужас мужчины, превратившегося в животное, лишь забавлял, она продолжала улыбаться.

Она даже вытянула ноги вперед, чтобы часть крови умирающего попала на ее кожу.

Лишь когда солдат затих, навеки изогнутый последним спазмом, унгах подхватил кровавые останки и утащил с площади. Солдат был лишен даже погребения, его пристанищем должны были стать желудки гигантских рептилий.

– После такого я могла бы проклясть весь род горных воров, – заметила колдунья. – Но я милосердна, как сама Брерис. У вас остается все тот же шанс покаяться и получить право на искупление.

Они соглашались. Они, еще недавно державшиеся хоть за какую-то гордость, увидели слишком много. Пленники, стараясь не смотреть друг на друга, выполняли ее условие – которое теперь стало куда хуже. Каждого из них выводили из клетки и заставляли босиком пройти по кровавому болоту, которое образовалось на месте смерти солдата. После этого они, окончательно сломленные, покорно опускались на четвереньки перед дикаркой, прижимались губами к ее грязным ногам, плакали, молили… Даже второй солдат пошел на такое.

Стоило ли ожидать большего от обычных сборщиков?

Лорена с удивлением и нарастающим омерзением обнаружила, что и ей хочется подчиниться. Сквозь все ее ценности, убеждения и принципы пробивался тонкий жалобный голос зверя, который не хотел умирать в грязи, захлебываясь собственным криком. Разум, в котором все еще звучал вой солдата, искал оправдания.