Дороже крыльев

Они осознавали, что нарушают один из наших законов, но вот Катрин винит в их действиях себя.

– Ты не виновата, – твёрдо говорит Моника. – Ты маленькая ещё, а они взрослые, это они виноваты! Нельзя так!

– А почему Катрин сказала про боль? – интересуется кто-то из детей. – Её что…

Я не вижу, что происходит, потому что плачу. Можно сказать, норму по слезам я выполнила. Мне сейчас дали больше тепла и понимания, чем за всю мою предыдущую жизнь. Я с удивлением узнаю, что в обычных семьях не принято приносить детям боль.

Я поражённо замираю, услышав, что никто не будет шантажировать адом или отказом, потому что родители любят своих детей. Значит, у других иначе? Почему тогда со мной так? Почему?

И ещё меня поражает, что весь класс не принялся смеяться, а потянулся, чтобы поддержать меня. Разве так бывает? Может быть, я сплю? Может ли так быть, что я сейчас сплю, и это всё мне снится? Ощутив, что мир вокруг становится каким-то нереальным, будто нарисованным, я вдруг ощущаю себя будто в холодной воде – очень холодно становится внутри, и рук я не чувствую, почему-то не подумав о ногах.

Свет внезапно гаснет, и я куда-то плыву.

Открыв глаза, я осознаю себя в медпункте, но шевелиться почему-то не хочется. Совершенно не хочется, поэтому я закрываю глаза, чтобы подумать. Мне о многом надо поразмышлять. Сегодня мне открылся факт того, что школа у меня была неправильной, да и с семьёй тоже возможны вопросы. Я пытаюсь вспомнить, как было в школе… Наказывали ли других ангелов, в смысле, и не могу вспомнить.

Дома-то понятно, но в школе, получается, всё это было почему-то направлено против меня? Но почему? За что?

– Очнулась? – слышу я женский голос. – У тебя много вопросов, девочка, задавай, не бойся.

Открыв глаза, вижу учительницу… ну, Александрию. Она смотрит на меня глазами, в которых нет злости, а что-то другое, непонятное. Такого выражения глаз у взрослых я никогда не видела, поэтому не знаю, как реагировать.

– Что со мной случилось? – задаю я самый, по-моему, безопасный вопрос.

– Ты встретилась с информацией, которой в твоём мире не могло быть, – объясняет мне учительница, – поэтому потеряла сознание. Пугаться не надо, такое бывает, маленькая.

От её интонаций хочется плакать, но я держусь, внимательно слушая о том, что происходило со мной все эти годы. Оказывается, меня, по мнению учительницы, целенаправленно пытались сломать, а я не давалась.