Песнь Самайна

Сама меня выбрала, без спросу ко мне сбежала. И к отцу вернулась только, чтоб на колени перед ним упасть и прощения ждать, – рассказывал Локка дочери перед приходом первых сватов. – Коли понравится кто так, что сердце заноет, мне покажи, я того внимательней огляжу.

Рогнеда кивала, не понимая, отчего кто-то хочет её в жёны взять.

Мало того, что немая, так ещё и на первых красавиц деревни совсем непохожая. Они были маленькие, ладные, изгибистые, как кувшины. Все, как на подбор, темноволосые, с бровями вразлёт и глазами тёплыми.

Как с ними сравниться высоченной, выше многих мужчин, северянке, которую и ущипнуть не за что – сплошные кости, да тело закалённое?

Может, Рогнеда и не осознавала своей красоты. Но Локка ясно видел, как все мужики деревни смотрели на его дочь. И не важно им было, что немая, Песнь спеть не может, взор их желанье затуманивало, так что шли свататься, не подумав дважды.

Рогнеда ничьё имя отцу не шептала. Не из гордости, а потому что вообще смысла замужества не понимала.

«Ну, зачем мне замуж? Нянчить, доить, драить? За. Мужем. За. Кем-то. Зачем оно мне…» – думала северянка, отказывая очередному жениху.

А когда староста с сыном в их избу нагрянули, так Рогнеда вообще в лицо розовощёкому юнцу беззвучно рассмеялась и жестами припомнила ему выдранную прядь да годы тумаков и наговоров.

Локка переводить не стал. И так ясно всё было.

– Ты бы приструнил девку свою, – ворчал староста.

– Прав ты, добрый человек, прав, – соглашался Локка, выпроваживая гостей за дверь.

А после брал Рогнеду на охоту.

Локка насвистывал, приманивая дичь, Рогнеда стреляла без промаха, и в избе потом устраивался настоящий пир.

О сватах кузнец с дочерью не заговаривал – сам не горел желанием отдавать свою кровь и плоть недостойному мужу.

***

Зимой Локка занемог.

Свалился прямо за работой, едва успев раскалённые щипцы отпустить. Рогнеда вернулась из избушки старицы, нашла отца, сгорающего в лихорадке, и побежала обратно – за травами.

Всю ночь Локка бился в бреду, пока Рогнеда утирала ему лоб тряпицей и вливала в пересохшие губы настойки.

Северянка тихо плакала, молясь кому-то, кого не знала. Можжевельник за окном молчал, не шепча ей больше заверений.

К утру жар спал, но Локка не очнулся.