Песнь Самайна

Последнее, что ей померещилось – будто яркий зверь взвалил северянку себе на спину и понёс через морозную тьму к деревенским домам.

Той ночью Локка проснулся, резко сев на лавке, укрытой шкурами.

По его лбу катились капли пота, а перед глазами всё ещё мелькали отголоски сна.

Локка вскочил на ноги, будто и не лежал немощно почти две луны, схватил уголёк и прямо на белой печи стал рисовать то, что ему приснилось.

– Тут постараться надо будет, работа тонкая, – приговаривал он, резкими штрихами делая чертёж.

Краем глаза Локка заметил движение в избе. Ему показалось, что Рогнеды нет на её ложе в кутном углу, но когда он повернул голову, дочь лежала там, где ей положено. Мирно спала. Только отчего-то в охотничьем платье и заснеженных валенках.

А на пороге лежала тушка русого зайца, на шкурке которого не было ни следа от удара стрелой, но зато виднелись пробоины от острых звериных клыков.

Чужачка

«Отец, похлёбку будешь?» —показала Рогнеда, заглянув в кузню, с которой была соединена изба.

Локка сидел, сгорбившись у горна, и простукивал молотком длинную железную трубочку.

– Брысь отсюда, – бросил он дочери, едва взглянув на неё. – Потом поем.

Рогнеда тихо прикрыла дверь и вернулась в избу.

Она успела привыкнуть к мрачной решимости отца. Он был таким с тех пор, как очнулся от болезни: часами пропадал в кузне, в два раза быстрее отдавал обычные заказы, а всё остальное время ковал что-то в тайне от дочери.

Рогнеда так и не смогла понять, что же произошло той ночью в зимнем лесу.

Кто её спас, кто принёс домой, кто оставил на пороге зайца, спасшего их от голода. Одно Рогнеда знала точно – это был человек не из деревни.

«Может, недалеко ещё поселение появилось? Или путник случайно забрёл», – думала северянка, зачерпывая похлёбку. – «Да и вряд ли человек. Скорее, зверь чересчур разумный…»

У неё оставалось не так много времени – незаметно подкрался Самайн, и до заката все девицы должны были собраться на опушке, чтобы зажечь круг из костров.

А бабы, должно быть, уже развесили нити с подвесками.

Быстро доев, Рогнеда поспешила на опушку. Её с самого утра терзало смутное предчувствие, как было в канун каждого Самайна. Но, даже умей она говорить, описать, что её тревожит, не смогла бы.

Девицы встретили Рогнеду улыбками и кивками. Они не были подругами, но уживались мирно. А когда северянка всех женихов от себя отвернула, так девки её чуть ли не полюбили.