Дети Йеманжи

Можешь выбросить весь этот мусор прямо сейчас – или подожди утра, когда придёт горничная. В любом случае…

Эва сложила руки на груди. Прямо посмотрела в тёмные, холодные глаза женщины, которая называлась её матерью, и спокойно сообщила, что она, Эва, останется в студии «Ремедиос». И, разумеется, не пойдёт ни на какие курсы, поскольку не намерена пять лет учиться юриспруденции.

Мать изменилась в лице. Это было так страшно, что Эва невольно отшатнулась к стене. Она ждала знакомого приступа тошноты и ужаса – но его не было.

Не было. Не было!

– Ты будешь заниматься тем, чем я велю, – своим знаменитым, бесцветно ровным голосом, пугавшим самых смелых её конкурентов, сказала дона Каррейра. – Неблагодарная девчонка! Ты забыла, что ни гроша в этой жизни не заработала сама? Что всё в этой комнате, всё, что на тебе надето, всё, что ты ешь, – моё? Что у тебя нет никакого права выбирать, что тебе хочется? Мне решать, чем ты будешь заниматься, потому что я, я плачу за это! Ты поняла меня?

Эва улыбнулась и кивнула.

Головокружение не наступало. Страх исчез. И внутри неё взорвался горячий фонтан радости, когда на лице матери мелькнуло изумление. Эва повернулась к доне Каррейра спиной и, не говоря ни слова, сняла с себя брюки, футболку, бюстгальтер и трусики. Мать молча, недоверчиво наблюдала за ней.

Закончив раздеваться, Эва легла было на кровать, но тут же вскочила.

– Извини, я забыла: кровать тоже твоя.

Эва легла на пол. Тут же встала.

– Ах да, и пол этот тоже твой! Ну, тогда… – Она взобралась на подоконник и обеими руками распахнула створки окна настежь.

– Эва! – раздался за спиной резкий голос матери. – Перестань валять дурака! Слезай! Безмозглая истеричка! Тебя увидят соседи! Полиция!

Не отвечая, Эва смотрела вниз, на залитую дождём улицу. Туда, где час назад скалил зубы чёрный парень в красной линялой майке. Потом подняла глаза на затянутое тучами небо. Никогда в жизни она не чувствовала такого спокойствия, умиротворения и уверенности в том, что всё идёт как надо.

Она ничего больше не боялась. Тошнота и боль в висках больше не имели над нею власти. Мерзкий камень, который мучил её три дня, превратился в сухую пыль. Эва по-прежнему осталась художником. Её лучший рисунок сегодня будет висеть в кухне или спальне незнакомой женщины, которой сделал подарок сын – нахальный уличный мальчишка. И Эва понимала, что больше никто и никогда не отнимет у неё воли самой решать за себя. Даже если у неё остался всего один миг этой жизни.