Не забывай меня, любимый!

 – Мери отложила первый фант, – будет танцевать танго с Диной, или другой танец, если это барышня… А другой станет… н-ну, предположим, читать стихи!

– Ску-учно… – пожал плечами Щукин.

– А кто первый, кто же первый, княжна?! – снова весело заволновались молодые люди. – Открывайте, не томите!

– Да как же вы, право, нетерпеливы, господа! – Мери нарочито медленно развернула фант. – Ну вот… Ой, Зурико, это твой!

Поручик Дадешкелиани неловко поднялся из-за стола. На Дину он даже не посмотрел, но та повернулась к нему столь порывистым движением, что на неё оглянулись все собравшиеся.

Опомнившись, девушка опустила ресницы. Сквозь зубы, вся звеня от негодования, произнесла:

– Воля ваша, господа, я этим заниматься не намерена.

– А второй фант ваш, Алексей Романович, – растерянно проговорила Мери, протягивая бумажку Щукину. – Вот и хорошо. Вы много стихов знаете… Развлечёте нас.

Щукин молча пожал плечами. Искоса посмотрел на Дину… и вдруг, обернувшись к стоящему рядом с ней Дадешкелиани, громко попросил:

– А давайте меняться фантами, поручик?! Правила это допускают, не так ли, Мери Давидовна?

Дина чуть слышно негодующе ахнула.

Мери была растеряна. За столом смолкли разговоры и смешки: другие участники игры смотрели на бледное, возмущённое лицо молодой цыганки, на неподвижного, как статуя, Дадешкелиани и насмешливую, неприятную физиономию Щукина.

Ко всеобщему удивлению, поручик, после недолгого молчания, кивнул:

– Пожалуй, Щукин… Я танцевать никогда толком не умел… тем более танго.

А стихи какие-то худо-бедно помню.

С губ Дины сорвался странный вздох – не то облегчения, не то досады. Мери укоризненно посмотрела на своего кузена и чуть заметно покачала головой. Тот сделал вид, что не заметил этого. Вздохнув, медленно потёр кулаком лоб.

– Так что стихи, поручик? – весело поинтересовался Солонцов.

– Да вот же я и вспоминаю… Признаться, последний раз читал стихи ещё в училище, так что, милые дамы, не судите строго…

– Блока! Надсона! – полетело со всех сторон.

 – Мирру Лохвицкую, поручик! Гиппиус!

– Или мне обеспечивают тишину, или, ей-богу, начну читать «Евгения Онегина»! Всего! – сурово предупредил Дадешкелиани, и молодые люди испуганно смолкли. Поручик глубоко вздохнул, посмотрел в окно, где над кустами жасмина уже сходились тяжёлые дождевые облака, и негромко начал:

Чему бы жизнь нас ни учила,

Но сердце верит в чудеса.