Отодвинутый апокалипсис

Тех, которые оставили свои работы, важные дела и примчались сюда вразумлять переростков в том, что они должны были впитать с молоком матери, что ценнее жизни человека не было, и нет на свете, и она священна кем бы ни был этот человек. И не убивать их надо, а помочь и защищать от настоящих врагов. Поэтому то, чем он тут занимается не дело мужчины, ведь он не бандит без всякой совести, не преступник, которому отступать некуда. Джим опустил ненужное оружие и сделал шаг к репортеру. – Нет,– сказал он,– мы не будем применять оружие по нашим братьям, сестрам, отцам, матерям.

Он повернулся к сержанту, который во все глаза смотрел на него, и сказал – Я больше не буду убивать, и вам не советую. В это время камера оператора повернулась к сержанту, который вдруг тоже расслабился и произнес – Какими же мы были тупыми олухами. Кого мы слушали. Они нас использовали для прикрытия своих жирных задов, чтобы грабить других, а не для защиты демократии. Что это за демократия, когда я при разгоне тех, кто противостоял войне, искалечил десятки людей. Они нас наставляли на путь истинный, а мы их винтовками, палками чтоб не мешали отбирать у других. Все, я ухожу из армии, даже рапорта писать не буду. Кто хочет стрелять в этих людей за то, что они, по сути, защищают наши с вами жизни лучше, чем это делаем мы и с большим смыслом, могут стрелять и в меня. Я с вами друзья – и сержант отбросил винтовку и ушел к лагерю. А камера повернулась еще к одному солдату. – Что вы на это скажете – подскочил к нему репортер.  – А-а-а пошли они все на… – взвыл вдруг солдат – что бы я еще раз на кого-то навел оружие. Не дождетесь! За что я их должен убивать? За то, что они не похожи на меня? Так это я всех подряд должен перестрелять. А с кем жить тогда, да и меня другие хлопнут быстрее, чем я со всеми расправлюсь. Поэтому не вижу смысла этой дурости. И не смейте мне перечить,– вдруг крикнул он, повернувшись к остальным. – Болваны, пошли лучше к девчонкам, ведь мы за этим сюда пришли. И, подкинув свою винтовку М-16, он побежал, раскинув руки к лагерю. А камера передвигалась вдоль редкой цепочки, и у каждого солдата находилась своя причина бросить оружие и присоединиться к обитателям лагеря. Только последний боец вдруг отпрыгнул и с криком – Измена, вас гипнотизируют! – рванул в сторону базы. Но он вдруг упал, поднялся, опять упал и вдруг встал и медленно пошел в сторону лагеря. Винтовку он бросил и шел, размазывая слезы то одной рукой, то другой.