Последний атаман Ермака

Атаман Ермак с трудом поднял правую руку, перекрестился, сдерживая голос, тихо спросил:

– Узнай, Микула, у нехристя, это он сам видел альбо с чужих слов пересказывает? – сдавленным голосом спросил Ермак, раздвинул затекшие от напряжения широкие плечи. Карие глаза еще больше потемнели, едва пленник поведал о страшной гибели сорока отважных казаков, без которых его малое войско стало еще более обессиленным перед лицом новой летней военной кампании с Кучумом.

Толмач немедленно повторил спрос атамана, потом пересказал, что этот татарин в ту пору был послан к хану Кучуму с известием о том, что в стане русских был сильный голод и у Ермака осталось мало воинов.

А про побитие казаков в Бегишевом городке узнал от встречного вестника, когда возвращался от Кучума.

– Та-а-ак! Что велел сказать хан Кучум князю Караче на его известие? – играя желваками на широких скулах, укрытых короткой черной бородой, спросил Ермак и всем телом подался вперед, словно уже сейчас готов был кинуться на вал и отбивать общий татарский налет на Кашлык с его крохотным войском.

Пленник пожевал мясистые губы, с опаской глянул в суровое, словно окаменевшее лицо атамана Ермака, охотно пояснил, понимая, что от его правдивости зависит его жизнь:

– Хан Кучум повелел князю Караче окружить Кашлык со всех сторон сильными заставами из всадников, – перевел толмач Микула, – для чего прислал сюда полутысячу своих воинов в помощь Караче, чтобы и мы все полегли от полной бескормицы.

Толмач умолк, с трудом сдерживая слезы на воспаленных глазах. Умолкли и все, кто был в комнате, только слышно было, как Ермак сильными пальцами со скрипом сжимал подлокотники кресла, обитые соболиными шкурами. Ужасная смерть Ивана Кольцо, Якова Михайлова и их казаков так поразила всех, что нарушить молчание долго никто не решался, пока Ортюха Болдырев не заговорил первым:

– Я видел остатки того пожарища ночью, когда у городка подстерегал этого гонца.

Вечная память нашим казакам…

Матвей Мещеряк, который был выбран на место Ивана Кольцо, зло выругался, клацнул саблей в ножнах и, едва сдерживая закипевшую в душе лютую ненависть, чтобы тут же не выместить ее на пленнике, выдавил из себя несколько слов:

– Нешто спустим мы Караче такую подлость? Дай, Господь, нам случая поквитаться! На его хитрость найдется и наша выдумка похлеще.