Державы верные сыны

Мартовский день хмурили тучи. Изредка меж ними проскальзывали лучи, в перехлест, ножницами утыкались в дальние пригорки. И тогда ощутимей становилось вешнее теплушко, мягче – напитанный влагой ветер. Свет и тени облаков прокатывались по косогорам, по диким облескам и буеракам. А целина зеленела уже сочной щетинкой молодой травы. На скатах, любопытствуя, столбиками стояли темно-палевые суслики. Немало было сурчин, и круглобокие байбаки, позабыв о страхе, глазели на великое множество повозок, людей и животных. Двигались пришельцы по берегам Еи с оглушительным грохотом, скрипом, криками.

Полнили степь густые запахи лошадей, овец, длинношерстных буйволов и верблюдов. Такого переселения еще не видела глухая южная степь, рассеченная полноводной, с разливами, шумной рекой.

Есаулы Полухин и Куприков, оторвавшись от командира полка, пустились вперегонки к трем карагачам, богатырски возвышающимся на вершине холма. Оба были немолоды, с Цимлы, вдоволь понюхали пороху.

– Красотища, ровно у нас на Дону! – осаживая лошадь, воскликнул Полухин, взволнованный видом бесконечной равнины, синим блеском извилистых речек.

Восточная сторона неба, озаренная солнцем, слепила глаза. И на севере, где вдалеке тосковала по ним отчая сторонка, небосвод был удивительно ясен.

– Дюже земли богато! – откликнулся сослуживец и по привычке поднес к глазам ладонь. – Вот за эту самую землицу, стал-быть, мы и бьемся с турками да татарами. А на кой ляд она нам нужна? В станицу душа просится.

– Ты, Куприков, других не смущай.

Не наша на то власть. Как царица прикажет, командующий Долгоруков али полковник. За Отечество стоим. А домой успеется. Мы с тобой до есаулов дослужили не на печи, а на поле бранном. И ты тоске не поддавайся!

– Да я не про то… Про станицу вспомянул потому, что весна. Жизня воскресает, всякая тварь паруется. И не хотишь, а про любовь думается. Про жёнкину перину!

– Про курень и семью вспоминать не грех. А кручиниться – неможно! С нашим Платовым не заскучаешь.

– В двадцать лет полком за здорово живешь командует.

В отца своего Ивана пошел, тот тоже полковник. А Матвей никак сверху, по старшинской части повышен.

– Нет, не войсковой атаман чин ему давал. Генерал-аншеф присвоил. И справедливо! – воскликнул Полухин. – Под Кинбурном я при нем был. Полковник первый в бой, прямо по морю, вброд поскакал! Ажник турки растерялись!

Вдоль подошвы холма промчался разъезд разведчиков. Было на расстоянии слышно, как мерно и гулко бьют по земле копыта.