Державы верные сыны

Шабаз-Гирей, оставив коня, бил из своего дорогого бахчисарайского ружья, оправленного в серебро под чернью и с золотой насечкой на замке. Калга чтил надпись на стволе, сделанную мастером, «Ма ша-а Аллах!»[32 - Так угодно Богу! (араб.)] И захваченный горячкой боя, он торопил заряжающего, призывал не щадить неверных!

Янычары и едичкульцы, понеся огромные потери, откатились.

Наблюдавший издалека Девлет-Гирей послал за братом.

– Ежа голой рукой не возьмешь, – с укоризной произнес хан и помолчал, услышав оживление нукеров и приближенных.

 – Надо у него вырвать иголки. Пошли, Шабаз, татарских воинов на штурм презренного укрепления! Пусть покажут, как умеют воевать!

Второй приступ начали крымчаки, у которых огнестрельного оружия – пищалей, сайдаков и крымских ружей с раструбами – было значительно больше. Но и этот штурм успеха не принес.

Не давая урусам передышки, хан потребовал новой атаки. Конные лучники, защищенные кольчугами и щитами, и всадники закубанцев ударили совместно. Казаки отвечали выстрелами единорога и ружейными залпами.

Чередуя пальбу (пока забивали заряды) с рукопашной, им удавалось сбивать наступательный пыл неприятеля.

Леонтий получил пулевое касательное ранение в левое плечо, но с пропитавшейся кровью повязкой не покидал сражения. Над вагенбургом висел туманец из порохового дыма и мучнистой пыли. Лица донцов были точно бы напудренны, волосы – в прядках седины. Громко и резко раздавались команды. Казаки на пределе физических сил сдерживали напор обезумевших янычар, пиками доставали ближних, пулями – дальних.

А тех, кто прорывался вовнутрь ретраншемента, брали в шашки. Не смолкали стоны и горестные вскрики, ярилась пальба, тарахтели большие и маленькие барабаны, – и сеятели смерти сызнова бросались на казачью чудо-крепость…

Платов, с возбужденно округлившимися глазами, всклокоченный, охрип, давая распоряжения и приказы. Осада длилась беспрерывно уже пятый час. Убитых было семеро, раненых – две дюжины. Сердцем уловил Матвей Иванович, что подчиненные стали менее расторопны, что смертельное напряжение и усталость надламливают их дух.

Он понимал, как и все, что вырваться из окружения невозможно. У него с Ларионовым была неполная тысяча, а у Девлет-Гирея не менее двадцати тысяч воинов. В двадцать раз больше! Сколько они еще смогут в вагенбурге продержаться? Денек или два? А басурмане, почуяв добычу, отсюда никуда не уйдут. Будут осаждать до победы. «Поляжем здесь все, а сдаваться не станем.