Проданное ничто (сборник)

Я извинился, конечно, и больше таких жестоких экспериментов не проводил. Стыдно как-то стало. Вроде, и человек я добрый, а вот гляди-ка: толкнуло что-то на издевательство над ближним. Это ведь додуматься надо – полить фикус водой, а не водкой! Наверное, в глубокой древности, какой-то мой пращур был самым жестоким инквизитором на всем белом свете. Гены – дело темное: никогда не знаешь, кто и когда в тебе проснется.

Так текли дни.

Я подливал – фикус танцевал.

Раз я оставил на столе, под фикусом, бутылку с рюмкой и в соседней комнате долго разговаривал по телефону.

Фикус, обхватив ветками и листьями бутылку с водкой, сам наливает в рюмку и, обхватив рюмку другими листочками, выливает водку себе в кадку.

Я ему, конечно, разъяснил, что один и втихаря у нас пьет только самый последний кактус, то есть человек. И как оказалось, объяснил себе же на горе: с тех пор он категорически отказался принимать алкоголь без собутыльника.

Опасаясь за судьбу эксперимента, пришлось мне пить с ним за компанию. Теперь я выставлял на столик под фикусом, к бутылке с водкой или со спиртом, уже не одну, а две рюмки – для него и для себя. А он, как заправский хозяин, гордо разливал – и себе, и мне. Причем себе всегда хоть чуть-чуть, но побольше.

Я научил его разливать правильно.

Затем научил его играть в шахматы. Пододвинув к нему пианино, научил играть «польку-бабочку».

Скоро мы с ним напишем диссертацию о новой теории возникновения семьи, частной собственности и государства.

Кстати, нам не совсем нравится этот вывод – Е=mс

, так что после диссертации займемся ревизией наследия Эйнштейна.

Вам это кажется невероятным? Приходите – побеседуем. В любое время.

Адрес у меня простой: улица Ульянова, дом 41, третий корпус; как войдете – сразу налево.

А вахтеру, если остановит, так прямо и скажите, что идете, мол, ко мне и к Фикусу. Он пропустит.

Как я не мог понять

Как я ни старался, никак не мог понять, для чего мне платят зарплату.

Они, деньги, вдруг мне стали не нужны.

Не то чтобы совсем, а просто мне не на что стало тратиться. С меня их перестали брать. Хоть плачь.

И это несчастье началось с тех пор, как я был выдвинут в руководящие работники городского масштаба, когда моя подпись стала решающей, а мое появление на совещаниях – украшением президиумов. Так началась странная жизнь.