Инсула

Всякий раз, когда Цицерон снисходил до разговора с другими представителями человечества, а снисходил он часто, потому что был по натуре снисходителен, дикция его поражала неподготовленных своею чистотой, а бархатный баритон очаровывал, звучал даже приятнее рылеевского. В данный момент Цицерон корпел над какими-то бумагами, разложенными на стойке, время от времени отпивая виски из тамблера. Встретились взглядами. Цицерон кивнул, и Рылеев подошел и сел на стул рядом с ним.

– Цицерон, – сказал Рылеев бодро.

– Рылеев.

Цицерон произнес фамилию собеседника с большей тщательностью, чем того требовала ситуация. То есть, с легкой издевкой. Таким же образом он произносил вообще все имена и фамилии, а также некоторые слова в предложении – вроде бы наугад выбранные.

Подошел бармен и посмотрел вопросительно. Рылеев повернулся к нему.

– Как обычно?

– Да, пожалуйста.

Повернувшись снова к Цицерону, Рылеев сказал полувопросительно:

– Работаешь в длинный викенд?

Подняв одну кавказскую черную бровь, а другую оставив на месте, Цицерон критически окинул взглядом бумаги и сообщил:

– В отпуску работаю.

Думал я исчезнуть на пару недель. Заслужил. Но пришел дебильный тропический ураган и учинил полнейший бардак на дебильном острове, который я собирался украсить своим присутствием. Аэропорт острова закрыл лавочку, на время или навсегда – не знаю.

– Мало, что ли, островов на свете?

Бармен поставил перед Рылеевым тамблер с виски. Цицерон криво улыбнулся.

– Понимаешь, Рылеев, моя так называемая герлфренд все обдумала своим так называемым умом, и теперь либо Парадайз Айленд, либо убейся об стену.

Если бы мы поехали в другое место, она бы меня не бросила, разумеется – это было бы с ее стороны слишком резонно и гуманно – но продолжала бы предоставлять мне доступ к обворожительной своей плоти, в то же время лелея враждебные чувства в жестоком сердце своем. Женщины никогда тебе не скажут толком, чего именно они возжелали. Во-первых потому, что сами не знают, а во-вторых их любимая стратегия – увиливать, недоговаривать, и смотреть, не будет ли им от этого выгоды. И вот я здесь, работаю и жду, жду.

Бармен презрительно фыркнул. Цицерон и Рылеев даже не посмотрели в его сторону. Бармен, человек с ограниченными интересами, обиделся и отошел к другим посетителям. Цицерон же продолжал:

– И в данный момент я разражен, поскольку я люблю быть оригинальным во всем, а это трудно, когда все обитатели дома сидят в вестибюле и тоже чего-то ждут, ждут.