Аптека дьявола

Таскался по бабам всю жизнь, как пёс шелудивый. До сих пор ещё на том свете твои детки бегают, о существовании которых ты и не подозреваешь. Здесь ни у кого, ни от кого секретов нет. Всё знаем, чем земля полнится. Новые люди приходят, всё нам рассказывают. Так что и мужем ты был никудышным, а потому прощай, не поминай лихом. Если я с кем-нибудь достойным познакомлюсь, и ты влезешь к нам, то так и знай, получишь от меня под зад коленом. Ну, мне пора, и катись колбаской". С этими словами она перевернула кубок с амброзией мне на голову, повернулась и пошла прочь, не оглядываясь.

Мне ничего не оставалось делать, как отправиться на розыски сына. О своих родителях я думал со страхом, боялся с ними встречи. Наши отношения в конце их жизни совсем испортились. Я побрёл, понурив голову, в самую гущу людей. А народу в раю было видимо-невидимо. Такая суета и толчея, что не пропихнуться. То справа тычок в бок получишь, то слева прилетит оплеуха – не путайся под ногами, а то и пинок сзади такой подвесят, что еле на ногах удержишься – не стой на пути. Дорог же в раю нет, потому что нет надобности в них. Всё там есть, кроме домов и мебели, потому как эти вещи заменяют облака. Всё, естественно, общее. Лекарства никто не пьет. Никому они там не нужны. Так что и моей специальности нигде не требуется. Ходил я, ходил, как неприкаянный, пока совсем из сил не выбился. Вдруг очутился на каком-то пустыре. Гляжу, за облачком чья-то голая попка мелькает, то поднимется, то опустится. Приблизился я к облачному холмику и сразу же наткнулся на своего сына. Он валялся в объятиях какой-то шлюхи. Я его сразу узнал, а он меня нет. Вскочил он в ярости, что не дал ему закончить половой акт, да как влепит мне затрещину, я аж кубарем пошёл сшибать все завитки с облаков. "Ты чего дерёшься", – заревел я, размазывая по щекам слезы. "Ах ты, паршивый сопляк, не видишь разве, куда идешь? – заорал на меня мой любезный сынок. – Я тебе покажу, как подглядывать за взрослыми!" "Да я же твой отец", – сквозь слёзы признался я. "Ну и дела! – удивился сынок, застегивая ширинку, когда я ему рассказал всё, что случилось со мной. – Что же мне с тобой делать?" Сын почесал за ухом, затем погладил шрам на щеке, оставшийся от осколка немецкого снаряда ещё со времён второй мировой войны, и сказал: "Ну, ладно, пойдем, пристрою тебя где-нибудь в теплом местечке". Мы пошли, обнявшись, как два забулдыжных приятеля. Впервые за всё пребывание в раю мне стало спокойно.