Дознание капитана Сташевича

Рогозин, словно переломившись в коленях, рухнул на пол лицом вперёд. Бледный, с перекошенным от боли лицом Бабр сидел за столом. Левой рукой ниже правого плеча он зажимал обильно кровоточащую рану.

Андрей сорвал трубку со стоящего на столе телефона.

– КП! Коммутатор! Срочно Громову в кабинет главного! Здесь раненый!

– Я здесь, товарищ капитан, – раздался за спиной Андрея голос жены.

* * *

Оба пострадавших, как начлагеря, так и покушавшийся на него подчинённый, оперативно получили первую помощь.

Бабру повезло, пуля прошила его плечо навылет. Оглушённый Рогозин тоже сильно не пострадал. После доброй порции нашатыря, со связанными за спиной собственным ремнём руками, он сидел посреди кабинета на стуле. Голого по пояс, перевязанного белоснежными бинтами Бабра разместили на старом дерматиновом диванчике.

Обычно этот предмет казённой меблировки был вальяжно, по-купечески укрыт чёрно-коричневой, с шёлковым отливом куньей накидкой. Любовь Бабра к неуставной роскоши пришлась нынче кстати.

Сей царственный меховой палантин пригодился для его раненого хозяина – теперь в качестве одеяла.

Больной, уколотый от болевого шока дозой морфина, явно расслабился.

– Какой же ты дурак, Алексей Иваныч! – почти добродушно ворчал он в адрес Рогозина. – Ну ладно Сташевич. Он человек новый, меня толком не знает. Но ты-то! Мы же с тобой с мая тридцать девятого, с самого Халхин-Гола знакомы. Ты рядовым, а я старшиной – вместе у комкора[24 - Комкор – командир корпуса.] Жукова служили.

Кто как не ты меня подраненного три километра на себе до лазарета нёс? И ты же, мой товарищ старый, теперь меня в ушкуйники[25 - Ушкуйник – разбойник, убийца.], детоубийцы записал! Да как же ты мог такое помыслить?! Чтобы я Лену и Машеньку своими руками?

– Пу-пуговица! – глядя куда-то в пол, просипел Рогозин.

– Да подарил я эту пуговицу Машеньке! А-а! Дрыть его! – вскинулся на диване Бабр. И тут же, скривившись от боли, улёгся обратно. – Не одну, несколько подарил.

– Несколько? – растерянно пробормотал Андрей.

– Поищите, в доме ещё где-то должны быть, – устало продолжил майор. – Уж больно малышке это цыганское золото нравилось. Блестит же! У соседей в лагере умельцы бронзой откуда-то разжились и всякие побрякушки из неё лить наладились. А с фурнитурой офицерской в лавках военторга сами знаете как. Вот ихний начлагеря коллегам-соседям и способствует.

– Любил я их, – прошептал пересохшими губами Рогозин. – Леночку и Машеньку.