Бедный Павел. Часть вторая

Дальнейших указаний и даже намерений власти относительно судьбы бунтовщиков как и офицеров, так и солдат, да и просто примкнувших к заговору дворян не появлялось, шло следствие. Оно шло тяжело – не хватало людей, умений – слишком много участников было в заговоре. В круг внимания следователей попало в общей сложности более восьмидесяти тысяч человек. По-настоящему разобраться в участии каждого было невозможно. Поэтому решено было выделить непосредственных участников и руководителей и разрабатывать их, а также самых богатых и влиятельных персонажей и покопать под них.

Остальных – уж как получится.

В середине апреля я и мама получили итоговое заключение проведённого следствия и приступили к его изучению. Занимательное чтиво, которое позволяло понять роли участников и степень их вины. Дочитав, я приехал в Петропавловскую крепость – к Паниным, точнее, к Никите Ивановичу. Его брат Пётр имел для меня меньшее значение – он был ведо?мым, хоть и крупной фигурой, но в глобальных вопросах двигавшейся исключительно следом за братом.

Разговор состоялся в кабинете коменданта крепости, куда привели моего бывшего учителя.

Он был подавлен, сильно похудел и осунулся, но при этом условия его содержания были весьма щадящими. Никита Иванович, конечно, томился неопределённостью и смертельной опасностью, но его достаточно авантюрный характер давал ему надежду на положительный исход, которой было довольно для поддержания моего бывшего учителя в форме.

К тому же он знал, что никто из членов его семьи не был казнён, а женщины, которые активно участвовали в неудачном заговоре, не были заточены в крепость. Увидев меня в кабинете, Панин воспрянул, но я сразу же осадил его:

– Что же, драгоценный мой, Никита Иванович! – произнёс я со всей доступной мне язвительностью, – Расскажите мне, с чего это Вы собирались убить мою дражайшую маменьку? Неужто Вы хоть на минуту могли подумать, что стать матереубийцей, даже ради получения полной власти для меня приятно и допустимо? Я вам хоть чем-то дал понять, что могу обидеть, унизить ту, которая подарила мне жизнь? А убить её? Ну, скажите мне, Никита Иванович?

Он ничего не смог мне сообщить в ответ.

Боялся? Конечно, боялся! Я явно был в ярости! Голос мой лязгал, скулы сводило… Я говорил с ним совершенно не так, как мы беседовали раньше, не так, как подобает общаться верному ученику со своим глубокоуважаемым учителем.