Трофей

На его верхушке шумно трепетал красно-желтый прямоугольник, играя длинным треугольным вымпелом. Лик Спасителя, будто выглядывая из складок боевого знамени, грустно взирал на неприступные стены Колывани.

Несокрушимые стены, покрытые черной копотью, покалеченные картечью и ядрами, грозно возвышались над засыпанным снегом русским лагерем. Над каждой башней осажденного города гордо реяли шведские знамена – синие, черные, желтые.

Глядя на них, Хлебалову почудилось, как февральское хмурое небо расступается, обтекая город с обеих сторон.

Природа словно оберегала осажденных, обрушивая свой жесткий нордический нрав на нападающих. Он чувствовал на губах и языке соленый вкус северного моря. Каждая клеточка тела ощущала холодное враждебное дыхание и давление стихии, пытающейся снести их лагерь.

Неожиданно порывистый ветер стих. И мир словно оглох в безмолвии, готовясь к новому дню, наполненному грохотом пальбы, яростными криками, предсмертными стонами, ликованием победителей и проклятиями побежденных.

2

– Эй, чего замечтался! – десятник Лыков грубо толкнул в бок. – Подь за водой.

Хлебалов неторопливо поднял взгляд на командира. Заглянул в его налитые неприкрытой злобой карие глаза. Затем перевел взор направо, где сиротливо стояли потемневшие от времени и частого использования деревянные ведра. Вместе с водой, учитывая наледь и тяжелое промерзшее дерево, будут по пуду веса каждое. Поглядел на затянутую льдом речушку. Три сотни саженей (650 шагов – не меньше).

Так можно и пуп надорвать, тягая по глубокому снегу такую поклажу. Но спорить с десятником, доказывая, что сегодня не его черёд, не имеет смысла. Лыков взъелся на Кирилла с самого первого дня. И опять это треклятущее прошлое!

– Ладно, возьмешь с собой Степана. – снисходительно бросил Лыков отходя.

Лучше бы он этого не говорил. Опять тычет Хлебалова харей в навоз, зная ненависть последнего к "черному люду". Лыков знает, и потому постояннно ставит в пару к Хлебалову тяглых.

Но, а где в их сотне найти боевых холопов не из служилых по прибору? Кроме него, да Лыкова и нет их, природных слуг государевых. Кругом одни тяглые.

Хлебалов поморщился, оглядывая этих лапотных крестьян и ремесленников, скинувших природные порты, и облачившихся в тягиляи и шапки железные. Многие из них уже несколько лет как боевые холопы, но все равно, казалось, что эти мозолистые грубые руки более привычные к косе и вилам, но не к саблям и лукам.