Вторая попытка

Даю слово джентльмена, что если это все же окажется шпаргалкой, предоставить ее в ваше распоряжение как неопровержимую улику моей лояльности…

И он развернул, прочитал; прочитав, усмехнулся и передал записку соседу.

– Как я и предполагал, это – личное, но поскольку я ничего от вышестоящих контролирующих органов скрывать не намерен, прошу убедиться в этом их самих собственной персоной.

Колебания уполномоченного были велики по амплитуде, но непродолжительны по времени: служебный долг победил все, что им не являлось.

Роноевец схватил записку и прочел следующее: «Я Вам пишу, чего же боле, что я могу еще сказать? Теперь я знаю: в Вашей воле себя презреньем наказать…» И подпись: Татьяна Ларина. Под ней постскриптум: Sapienti sat[63 - Разумеющий поймет (лат.).]. А более ни слова…

– Что это значит? – потребовал объяснений проверяющий, ткнув пальцем в латынь.

– А Бог его знает, – пожал плечами Брамфатуров. – Очевидно, какое-нибудь locus communis[64 - Общее место (лат.

).] из числа pia desideria[65 - Благие пожелания (лат.).]. В общем, нечто крылатое, латинское, непостижимое. По крайней мере, для меня…

– Вы что, издеваетесь?! Вы же только что на этой латыни писали!.. говорили!..

– Писал, – согласился со вздохом школяр. – И говорил… Но это все так, – огрехи памяти, проделки шалуньи Мнемозины… И потом, если современные педагоги мертвых языков знать не обязаны, то странно было бы требовать обратного от их учеников, вы не находите?

Последний вопрос оказался, что называется, не в бровь, а в глаз.

Уполномоченный действительно не находил, хотя, судя по отчаянной мимике и лихорадочным жестам, искал весьма добросовестно – и слова и даже целые фразы для синтаксического сооружения достойной отповеди.

– Глядя на ваши страдания, товарищ Дарбинян, поневоле уверуешь в правоту Демокрита, полагавшего мышление физическим процессом, – сочувственно обронил Брамфатуров, пряча записку в карман и вновь склоняясь над своим черновиком.

Методист тяжко вздохнул, застонал и, схватившись за щеку, выбежал вон из класса.

– Что с ним? – озадачилась директриса, переводя взгляд с единственного оставшегося посланца (точнее, посланницы) РОНО на Брамфатурова и обратно.

– Зубы разболелись, – доложил ученик. – Я пробовал их заговорить, но у меня ничего не вышло.