Вспомни, Облако!

– Твердо ли считаете, что ваше изобретение поднимется в воздух?

Под густыми бровями Гримальди вспыхивает веселый огонек, но быстро гаснет.

– Оно уже перелетело Ла-Манш! – гордо отвечает он, и по кельтскому акценту можно догадаться, что он уроженец Сардинии или Северной Италии.

С минуту репортеры и подступившие поближе любопытные из толпы рассматривают его лицо, сухое, смуглое, с резкими очертаниями чувственного носа и узкими губами большого рта.

– Какие силы поднимут вашу птицу в небо?

– Часовой механизм и чудодейственная сила ртути.

Миндалевидные глаза изобретателя светятся, как агаты, губы кривятся в усмешке. – И божья помощь!

– Не попахивает ли это ересью? – бросает вопрос кто-то из толпы.

Гримальди вздрагивает. Знобко, сыро в парке! Быстро уняв дрожь, он скользит взглядом по толпе и встречается с горящим ненавистью взором низенького толстого монаха в коричневой сутане, его лицо кругло, рыхло, с мягкими брылями щек, а цепкие руки в черных перчатках перебирают четки.

Рядом с ним детина в сером плаще, из-под которого выпирают ребра стального испанского панциря.

– Вы не ответили на вопрос! – верещит тот же голос. – «Если проповедь и убеждения оказываются недейственными, если неверующие упорно отказываются принять учение церкви в его целом или частях, то этим они создают соблазн для других и угрожают их спасению. Таких следует удалить из общества верующих, сперва посредством отлучения от церкви, а потом – и посредством тюремного заключения или сожжения на костре» – так гласит наставление римской курии.

Вы не забыли его?

– Ну что ты мелешь, брат! – останавливает его первый репортер. – Ты сам забыл об Аахенском мире и о том, что мы живем в эпоху Просвещения. Ведь сейчас 1751 год!

Говоря так, газетчик имел в виду заключенный между европейскими странами мирный договор в Аахене, после которого наступил период покоя, так называемая эпоха Просвещения, – отменялись устаревшие церковные и феодальные привилегии, преобразовывалось законодательство и централизовывалась власть.

Это принудило итальянского короля Климента XIV к уничтожению иезуитов.

– Слепец! – огрызнулся монах. – Власть папы без веса и меры вечна! Апостольские легаты – исполнители воли священного трибунала инквизиции – повсюду! – И он исчез в толпе, как мышь в подполье.

Гримальди резко повернулся и, не отвечая на сыпавшиеся вдогон вопросы репортеров, побрел к своей «птице».