Разгром. Часть 2

Загремели свежей телячьей кожей тугие барабаны, волынка вдруг оставила позади унылые завывания и подхватила их быстрый ритм. Из-за цветного занавеса с нарисованными облаками да заливными лугами появились на сцене два актера – один одетый в обычный мужской костюм, другой – в суконном сарафане пастушки, его девичий образ довершали нелепый русый парик на голове, который заканчивался похожей на мочалку косой, и щедро намалеванные румяна на бледных щеках. Музыка резко оборвалась, давая актерам слово.

– Добро пожаловать в обитель муз, добрые селяне! – начал актер в мужском одеянии, после чего оба актера поклонились, сорвав первую порцию хлопков, смешков, улюлюканья, адресованных в первую очередь разряженной красотке.

– В преддверии драмы, что мы покажем завтра, сегодня позвольте усладить ваши сердца любовной поэмой. Провансальские трубадуры, открывшие нам этот жанр, зовут свои песни «альба», что значит «заря». В землях Фрисляндии эти песни зовут tagewise, то есть утренними.

Мы исполним вам утреннюю песню, известную как Песня трех трубадуров и которая за излишнюю фривольность была запрещена самим Папой особой папской буллой «Против актеров», на что вам, добрые жители Шотландии, начхать, наплевать, высморкаться, а порой и более!

Добрые жители Шотландии посмеялись над шуткой, а актер начал выстукивать ногой ритм. Когда зрители притихли, он крикнул: «Музыка!» – и за подхватившими ритм музыкантами начал читать стихи:

Идя через селенье, минул я сеновал

И деву молодую у стога повстречал.

Час близился к закату. Я ей сказал: «Привет!»

Улыбкой лучезарной одарен был в ответ.

И сердце встрепетало в моей груди тогда,

Сказал: «Как вы жестоки со мною, госпожа!

Меня вы покорили, о нимфа юных лет,

Хочу возлечь я с вами, что сил держаться нет!»

Но краской не зарделась прелестница моя,

Сказала: «Расскажите всё, что я знать должна!»

Сказала, что слыхала от опытных подруг:

Актеры молодые не распускают рук,

Они милы и нежны, обходчивы всегда,

И с тем она зазвала на сеновал меня.

Ее за стан я поднял и в сено положил,

Себя ей посвятил я, и был, как мог, я мил

Занавес, застряв посередине, наконец открылся, и в глубине сцены зрители увидели декорации, призванные воссоздавать в воображении публики атмосферу сеновала.