Лагерный пахан

Он смеялся, а кожа покрылась липким холодным потом, тело вдруг зазнобило, как в лихорадке.

– Там воспитательно-трудовой лагерь был! Я в зоне мотал, урод! Ты глянь на меня!

Трофим сорвал с себя рубаху, обнажил свои наколки.

– Где ты здесь пернатого видишь?

Показал пальцы с татуированными перстнями на них. На одном черный квадрат – «вышел по звонку». На втором такой же квадрат, но разбитый на два треугольника, правый нижний – черный, левый верхний – белый и половинка солнца на нем.

«Грехи юности», начало лагерного стажа с малолетки…

– А здесь?

– Ну, я не знаю, – безмятежно пожал плечами Бутон.

Похоже, этот дебил даже не понял, что подписал себе смертный приговор. Когда все прояснится – а это обязательно случится, – Трофим лично поставит его на нож. А у него другого выхода не было. Нет на зоне страшнее предъявы, чем та, которую бросили ему сейчас. Такие оскорбления смываются только кровью.

– Ну-ка, ну-ка, перточки покажь!..

 – хищно сузил глаза Рубач. – Не нравится мне твой квадрат…

Трофим с досадой закусил губу. Говорили же ему в свое время, что не надо было накалывать квадрат на первом перстне. Сначала сделали, потом сказали… Дело в том, что петухам на палец накалывают квадрат, разбитый на два треугольника – верхний черный, нижний белый. Накалывают в тюрьме, а на воле они потом сами закрашивают белый квадрат, и значение наколки кардинально меняется. Конечно же, и Рубач знал про такие плутни, и Витой, и все, кто хоть мало-мальски сек воровскую фишку…

– Короче! – негромко, но резко сказал смотрящий.

Арестанты замерли в ожидании приговора.

– Предъява очень серьезная. Без разбора, сплеча рубить не будем! Малявы по дому зашлем, и в мир тоже отправим. И ты, Бутон, своим дружкам, хм, пионерлагерным отпиши, пусть чиркнут, что да как. И ты, Трофим, своим корешам пулю зашли… Срок – две недели. Нормальный срок.

– Да я-то зашлю. А этот пионер кому коней гнать будет, не знаю, – страшно улыбнулся Трофим… – Не было у меня никаких пионерлагерей… Вешайся, питон!

Бутон не выдержал его лютый взгляд, отвел в сторону глаза.

Наконец-то пробрало недоумка. Но слово уже дано, назад его забрать можно, но только через то место, которое скоро станет у него дырявым…

– Кому из вас вешаться, мы еще посмотрим, – сурово глянул на Трофима смотрящий. – Предъява брошена тебе, под подозрением ты.