Постой, паровоз!

Агафоня не смог устоять – взгляд его замаслился, рот приоткрылся – словно в ожидании поцелуя…

– Или сначала по пять капель? – спросила она.

– Сначала пять капель, – очумело кивнул он. – Потом еще пять капель… И еще… Черняк сказал: не стелиться…

– Так никто ж не узнает.

– Он узнает. Он все видит.

– Нормально все будет. Присаживайся. А я на коленки встану перед тобой.

– Зачем? – спросил Агафоня, сглатывая слюну, чтобы промочить пересохшее от волнения горло.

– Тебе понравится. Но сначала водочки…

– Для дезинфекции? – похабно осклабился он.

– Ну, может быть…

Она посадила его за стол спиной к холодильнику. Поставила два маленьких стакана, достала бутылку водки, но наполнила только один.

– А я, наверное, лучше шампанского…

Но шампанским она угостила Агафоню. В ожидании чуда он утратил бдительность и не обернулся к ней, когда она доставала из-за холодильника пустую бутылку из-под шампанского. А когда заметил подвох, было уже поздно. Наташа изо всех сил ударила его по голове.

А у пустой бутылки, как известно, убойный эффект покруче, чем у полной. Агафоня вырубился мгновенно.

Добивать его Наташа не стала. Пусть пока живет, а там Черняк с него спросит. Она быстро собрала вещи и, дабы не пытать судьбу, покинула квартиру через балкон. Мало ли что, вдруг Черняк оставил кого-то во дворе – смотреть за ней…

Такси, вокзал, автоматическая камера хранения, кубышка с деньгами, ближайший поезд. Наташа уезжала. «И пропади все пропадом!.

.»

Глава 7

1

В следственном изоляторе Зиновия обрили наголо, отчего он стал похож на ощипанного воробышка. Затем была «сборка», где его продержали два дня. На третий день пропустили через баню, прожарили вещи, всучили матрац, белье и прочие предметы тюремного быта. Ну а дальше общая – камера, где его ждала неизвестность.

В камеру он входил с ужасом морского путешественника, угодившего на тропический остров, кишмя кишащий черномазыми людоедами.

Нет, здесь его заживо не сожрут. Но могут сделать такое, отчего вся его дальнейшая жизнь превратится в ад. Лесничий как-то рассказывал про зону, где он мотал срок. Дикие нравы, дикие законы. Слабохарактерные там долго не живут…

Камера представляла собой тесный гудящий улей. Только вместо пчел – безликая людская масса, на фоне которой черным пятном выделялись развязные трутни с татуировками на всех мыслимых и немыслимых местах.