Здравствуй, Мурка, и прощай!

– Молодой, а уже по второму. Сюда за что откомандировали?

Сиделец снова закашлялся. Тяжелый кашель, надрывный. Чахоточный. Глаза привыкли к темноте. И Капрон мог уже видеть вывеску арестанта. Словно тесанные из камня надбровные дуги, глубоко вдавленные глаза, впалые щеки, нездоровый цвет лица. Точно, туберкулезник. Уж не спецом ли кум зачалил его именно в эту камеру.

– Да как всегда. На работу забил. ШИЗО – дом родной. Юбилей у меня. Десятый раз уже…

– Давно мотаешь?

– Да полгода уже будет… Еще столько же на крытом…

– Полгода здесь, и уже первый юбилей.

Далеко пойдешь, пацан. Если мусора не сломают. Меня не сломали. Но сгноили. Недолго мне осталось. Знаешь, кто я такой?

– Врать не буду, не знаю.

– Молодой потому что. Клим я.

– Клим?!

От удивления в одном вихре с восторгом Капрон присел. Но тут же подорвался. Снова встал на ноги.

Клим – легенда воровского мира. Клим – вор в законе, смотрящий зоны.

Зона – красная. Краснотой как плесенью поросла со всех сторон. Бал здесь кумовья правят и козлы косячные.

Не дают житья воровской братве. Для отрицалова – карцеры, штрафные изоляторы, строгий тюремный режим с голодной пайкой. Где это видано, чтобы смотрящий света белого не видел. В «трюме» как последнюю падлу гноят.

Да и самого Капрона со свету сживают. То карцер, то штрафной. И все потому, что намертво держится за воровской закон. Честный вор не должен работать. Он и не работает.

– Что, удивлен? – болезненно усмехнулся Клим.

– Да не то слово. К вам же никого не подселяют.

– В том-то и дело. Может, ты наседка?

– Гадом буду, нет!

– Да ладно, не менжуйся. Слышал я про тебя. Ты хоть и молодой, а слух про тебя уже ходит. Крепкий, говорят, пацан. Не гнется перед барином. Уважаю. Но все-таки объясни, как это тебя ко мне зачалили?

– Сам не знаю. Может, вертух что-то перепутал? Загужеванный он какой-то. Перегар такой, что я сам как забуханный.

– Ну, может, попкарь попутал. Ладно, коны набьем, узнаем.

Капрон задергался. Неужели Клим всерьез за наседку его принял? Вот облом…

– Да не, со мной все чисто… – начал было он, но осекся под гнетуще-пронизывающим взглядом.

– Я же сказал, коны наведем.

Вор тоже осекся, но под приступом жестокого кашля. Рядом с койкой стояло ведро. Туда он и харкал. Кровью. Да, похоже, ему в самом деле недолго осталось.

Климу нельзя было курить. Но он смолил, как паровоз. Прокашлялся, снова сунул в рот папиросу. Немного подумал и протянул один «смоляк» Капрону.