Печать Аваима. Забытый во Мраке

Город слишком близко. Я только займусь стиркой.

Он стянул тонкую перчатку, положил вместе с сапогами. Эрнальд с удивлением отметил, что узкие, голые ступни тоже покрыты черным узором.

Прихватив кусок мыла, прямо в одежде Тамаш зашел в воду и принялся старательно полоскать пыльное одеяние. Тщательно намылив золотое тиснение, он перекинул мыло на берег и стал бережно оттирать ворот, что-то весело насвистывая. Эрнальд, не зная, чем себя занять, уселся на поваленное дерево и стал наблюдать.

Через некоторое время он нерешительно спросил:

– Как вам это удается?

– Что именно? – не отрываясь от своего занятия, отозвался Тамаш.

– Ведь вы… такой же, как и я, но вы, – юноша замялся, – не ненавидите себя.

– Эрнальд, – Тамаш прекратил стирать и посмотрел на юношу, – ты ведь родился обычным, и целых двенадцать лет у тебя были мечты и планы на жизнь, поэтому ты ненавидишь то, что их у тебя отняло. А я родился таким, – он поднял из воды левую руку, – меня младенцем выбросили в лес, даже не утопили – просто выбросили.

Только по воле богов я еще жив.

Тамаш брызнул на надоедливую жирную муху и продолжил:

– В лесу на детский плач вышли не звери, а врачеватель. Он подобрал меня, вырастил и научил скрываться от людей.

– Но почему он не испугался? Вы же сами говорили, что простые врачеватели не станут вникать в нашу проблему.

– Не знаю. Я много раз его спрашивал, но он только говорил, что на все воля божия.

А в девять лет отдал меня в обучение и больше мы не виделись. Так что, Эрнальд, я жив, в меру здоров, имею ремесло – у меня нет причин грустить.

– А как же отметины? Они же делают нас изгоями.

– Отметины… – задумчиво протянул Тамаш, – изгоями делают не они…

И он снова вернулся к стирке.

Эрнальд привычным жестом заправил волосы за ухо и задумчиво оглядел лес, непроизвольно пощипывая струны лютни, которую так и не выпустил из рук. Постепенно увлекшись, он принялся сосредоточенно настраивать инструмент, по очереди зажимая лады и что-то подкручивая.

Тонкие пальцы со знанием дела, хотя и неуверенно, двигались по грифу, как будто приноравливаясь к знакомому, но забытому делу. Он бережно изучал лютню, словно это было величайшее сокровище: трепетно поглаживал округлые бока, разглядывал тонкие деревянные прожилки, протирал невидимые пятнышки и потихоньку подкручивал колки, выправляя тон.