Князь Игорь. Витязи червлёных щитов

Князь Святослав прослезился, обнял Славуту за плечи и, поцеловав в голову, произнёс:

– Благодарствую, брат мой, боярин мой, князь сердца моего! Благодарю судьбу, что подружила нас в детстве и провела, соединив наши руки, через всю жизнь! Я люблю твоё пение, люблю песни прославленного Бояна, которые ты так славно поёшь, а ещё больше люблю твои песни, ибо равного тебе не было и не будет! Пропой мне, друже боярин, песню о месяце-князе, которую ты пел мне и сорок лет тому назад!

– Князь мой, – поднялся Славута, – ты видишь, я тоже плачу, и плачу от радости, что и в шестьдесят лет мы с тобою не утратили детской и юношеской дружбы, плачу от счастья, ведь разве это не счастье – видеть своего князя и свою княгиню в такие годы счастливыми и во здравии? Разве не счастье – видеть своего князя великим князем Киевским и мечтать вместе с ним о великом будущем земли Русской, а не только вспоминать молодые годы? С радостью спою я ту песню, которую сложил для тебя, когда ты впервые встретил свою княгиню, когда ты был ещё не солнцем, а лишь молодым месяцем.

Святослав сел на своё место между Марией Васильковной и князем Рюриком, а Славута отпил глоток кваса, чтобы освежить горло, и кинул пальцы на струны.

Ой, мiсяцю-князю, чого зажурився,

чого засмутився?

Чи орда напала та полон забрала,

чи кiнь притомився,

чи кiнь притомився?

орда не напала й полону не брала

i кiнь не стомився, —

я в чистому полi, у чистому полi

з дiвчиною стрiвся,

з дiвчиною стрiвся…

Пели все.

Пели о молодом месяце-князе, сердце которого навек полонила красна девица-заря, о его тоске по вольной жизни, о его молодых годах, что безвозвратно отлетели белыми лебедями за далёкий горизонт… Пели все.

А князь с княгиней сидели во главе стола, как лебедь с лебёдушкой, и, оба седые, молча смотрели друг на друга, и слёзы блестели на их глазах.

Я в чистому полi, у чистому полi

з дiвчиною стрiвся,

з дiвчиною стрiвся…

И хотя пели все, среди множества голосов выделялся голос Славуты.

Рокотали гусли под его пальцами, и чистый, как хрусталь, голос взлетал под потолок, звенел там серебряным жаворонком.

Песня замерла. Очарование рассеялось. Затихли звуки в далёких тёмных уголках, и гридница вновь вздрогнула от грома голосов, возгласов восторга, от топота ног.

– Слава Бояну наших времён!

– Слава песельнику Славуте!

А он сидел, закрыв глаза, и ждал, когда уймётся это неистовство.