Князь Игорь. Витязи червлёных щитов

Юноше стало от его крепких объятий теплее, в горле не стало горько-солоноватого комка, а на душе действительно посветлело, будто в мрачное подземелье вдруг заглянул солнечный лучик надежды… Общее горе было поделено пополам, и он почувствовал, что с его плеч будто снята часть тяжести.

5

Любава металась в горячке на широкой деревянной кровати в просторной хоромине боярина Славуты. Ей казалось, что из тёмных углов, куда не доходил свет от лампадки и свечек, вылетают, как чёрные вороны, призрачные чудовища с огромными клювами и когтистыми лапами.

Они неистово набрасываются на неё, хватают за руки, ноги, за косы и тащат куда-то в страшные провалы. Дышала тяжело, прерывисто. Лицо её побледнело, осунулось, губы запеклись, а в прекрасных чёрных глазах затаилась смертельная тоска.

Возле неё сидели трое: Славута, его кухарка и Самуил. Все были сумрачны, встревожены. Когда рана начала заживать, девушку постигло новое лихо. Вдруг запылала горячка внутри груди, её жгло как огнём, жар охватил всю, и горит она в нём вот уже который день.

А этой ночью ей стало совсем плохо: начала задыхаться, метаться на кровати, не находя себе места. Запёкшиеся губы непрерывно шептали:

– Жданко, пить! Жданко, где же ты? Пить, пить!..

Мальчик-слуга внёс горячее питьё, и Текла напоила девушку из чашки отваром липового цвета, малины и ромашки. Славута натёр салом грудь и спину, приложил припарки из квасного житного теста, замешенного на горчице, мёде, рапсовом масле и настоях каких-то, только ему известных кореньев и трав.

Самуил непрерывно менял на её лбу тонкий рушник, смачивая его в холодной воде, и тот рушник мгновенно высыхал, становился тёплым, даже горячим.

Закутав девушку шерстяным одеялом, Славута вымыл в тазике руки, отошёл в дальний угол хоромины и устало опустился на скамью. Самуил присел рядом с ним.

– Ну что? – спросил одними губами.

– Плохо, – вздохнул боярин. – Если до утра не полегчает, то нужно звать попа… Бедная дивчина! Такая молодая, красивая…

Славута провёл ладонью по глазам, словно согнал с них невидимые слёзы.

Ему и вправду было жаль эту молодую жизнь, что, не успев расцвести, вот-вот могла угаснуть.

Сколько помнил себя, он всегда остро ощущал чужую боль и чужое горе. Когда был приставлен князем Всеволодом к княжичу Святославу, то вскоре привязался к нему, полюбил, как младшего брата, и его неприятности, обиды, болезни и неудачи воспринимал как свои собственные.