Элизабет

– Знаешь, какая любовь у школьников-ровесников? Она либо по-приколу, ну так чтобы было, а либо просто не взаимная. У нас было и то и другое. Для него по-приколу, а вот я… – вздохнув, я поднесла бокал к губам и сделала глоток. – Я хотела его удержать, и отдалась. Была такой глупой и… наивной. – Я посмотрела на него и добавила, – Но все это было давно, и как будто уже не со мной. – на моем лице проскочила улыбка, я продолжила смотреть на Роумана.

– Вот как… – сказал он, тяжело вздохнув и вновь отвернув голову.

Я поджала губы и опустила глаза.

Его реакция не много смутила меня. Уверена, он не осуждает меня. Но и я не стесняюсь этой истории. Нет, это мои ошибки, и осуждать меня за прошлое, могу только я сама. Но вспоминать об этом совсем не приятно. Эта история является всего лишь канатом, потянув за который можно подобраться к другим, более тяжелым камням, груз которых я все еще не сбросила со своих хрупких плеч.

– Тогда у меня только один вопрос. – я вопросительно подняла бровь и улыбнулась уголком губ, – когда у тебя день рождения? – спросил Роуман.

– В январе, семнадцатого.

– А у меня двадцатого, – мы засмеялись.

Я сделала глоток вина, и мысли вновь хотели согреть меня колючим покрывалом, но Роуман прервал это.

– А что ты рисуешь? – спросил он.

Я показала ему. Там был портрет Стеллы Роуз по памяти. Он взял мой блокнот и стал листать. Мое сердце задрожало, и я стала щипать себя за локоть. На предыдущей странице был нарисован он. Роуман рассматривал все. Однако пока он листал только вперед.

Когда он закончил, то вернулся к портрету Стеллы Роуз. В этот момент я выдохнула, ведь он вот-вот вернет мне блокнот. Но Роуман вдруг задумался. Это настораживало меня. Я не могу спросить и не могу вырвать блокнот из его рук. Мне остается лишь надеяться.

Роуман поднимает большой палец левой руки и медленно, продолжая о чем-то думать двигает лист в сторону. Легкие словно замерли, казалось, что из дома выкачали весь кислород. Однако Роуман мог дышать. Его дыхание медленное и размеренное.

Он повернулся и посмотрел на меня, приподняв бровь. Он не улыбался. Я не понимала, зол ли он на меня? Ему нравиться? Что он вообще чувствует? Он опустил глаза на мои губы, и потянулся ко мне. Наши губы соприкоснулись. Роуман первый оторвал их, и посмотрел на меня, ожидая ответа.

– Иди ко мне… – улыбаясь, сказала я. Я обхватила его шею, и потянула к себе. Целовались мы жадно. Будто это запретили во всем мире, и у нас есть последний поцелуй в запасе.