Делион. По следам древней печати

«Колесование», – Сетьюд ужаснулся от этой мысли, холодный пот ручьем побежал по всему его телу, и юноша начал беззвучно заливаться слезами.

Это было странным чувством, но Флавиан желал, чтобы пытка началась быстрее. Ожидание, в этих стенах, казалось страшной участью, и пастух хотел быстрее отмучаться.

От него жутко воняло кровью, потом, мочой и гниющими ранами, но для него сейчас это не было главным. Он знал про колесование и что из себя представляет этот ужасный вид истязания.

Он молился. Долго и упорно.

Молился в мыслях, молился шевеля обветренными губами, молился громко. Молился усердно, молился с надеждой, но все это усердие привело к крушению надежд. Фонарщику, Ткачихе, Старцу, Заступнику, Часовщику, Исчезновшему…

– Поверь дитя, – промолвил инквизитор тихим безжизненным голосом. – Боги еще никого не спасали на дыбе.

Двенадцать не ответили на его молитвы. Он был оставлен всеми в сыром и закрытом помещении, где он испражнялся прямо в свои штаны, где мухи терзали его хуже инквизитора, где единственными живыми друзьями оставались крысы с длинными хвостами.

Они по крайней мере его не трогали и иногда Флавиан беседовал с ними, рассказывая о своей прежней жизни с усталой улыбкой на лице.

***

Когда Флавиан открыл свои глаза он трясся от ужаса и воспоминаний, которые поглотили его с головой. Это было словно страшным кошмаром наяву, который он переживал еще раз.

«Все позади», – успокаивал себя Флавиан, но тряска и страх никуда не пропадали.

Он опять вспотел, что в здешних местах было опасно, потому как тут было и сыро и повсюду веял холодный сквозняк.

«Сынок, так ведь можно сильно заболеть, а травы у нас еще не собраны», – услышал он материнский голос.

– Мама, – отвечал ей пастушок. – Я все равно умру. Какая разница, быть повешенным с насморком или без.

Флавиан вновь прижался своей спиной к прохладной сырой стене. Раны по-прежнему болели, но не так сильно – влага и рубаха остужали жжение и успокаивали раздражающую боль.

Сетьюд боялся умирать.

Когда он жил в Утворте или смотрел на звездное небо прямиком с Пятихолмия, он всегда задумывался только о прекрасном и вечном, но никогда не размышлял о смерти.

«Странно, – поразился сам себя Флавиан. Ведь смерть это и есть вечное. Вечное небытие, вечное забвение. Сама вечность есть ничто иное, как смерть.»

Но теперь на него накатывались жуткие волны страха, которые доводили юнца до трясучки, он пытался молиться, но слова почему-то не срывались с его уст.