Казачья Молодость

И только тут я понял, что мы уже на пароме.

– В Губернск, – ответил я, озабоченный до этого трактом.

– Жаль, теперь моя палуба опустеет без тебя.

– Я тебе из города новую тельняшку привезу, как моему старому другу и моряку.

– Да, мой тельник пора в музей сдавать.

– Ты сам уже музейный экспонат.

– Мы ведь дружки с тобой. Увидимся ли еще?

– Обязательно, дядя Федор!…

С парома пыльная дорога пошла в гору. Поднялись на ровное место. Здесь Нижний рынок. Запахло свежей рыбой. Нас уже ждала коляска от Бутина.

На козлах сидел угрюмый чернобородый мужик. Он горским гортанным акцентом крикнул, увидев нас:

– Хозяин уже ждет вас.

Стали прощаться. Мать, не вставая, обняла меня и трижды поцеловала, будто она видит меня в последний раз. Обнялся с Гришей. Мать что-то хотела сказать, но слезы ее перехватили горло и теперь она только вздрагивала от рыданий. Уже в коляске горца – я обернулся, глянув на реку и нашу станицу вдали. Простился со всем тем, что заполняло мое детство. И только теперь увидел на краю высокого берега знакомую фигурку девушки.

Она махала рукой.

– Настя! – вырвалось у меня.

– Да, это она… твоя будущая невеста, – упавшим голосом проговорила мать. – Так решил отец…

Я сорвался и побежал к матери. Обнял ее, целуя в последний раз. Я не знал, что я прощаюсь с ней навсегда. Зычный голос горца оборвал наши проводы. Как тут было не вспомнить слова отца: короче проводы – меньше слез. Я побежал в коляску горца. Пара коней дружно понесла меня в гору.

А я еще продолжал махать рукой и матери, и будущей невесте одновременно. Горечь разлуки с матерью перехватило горло, но грусть быстро прошла. Ведь я обретал свободу, осознание которой придет только в гимназии. А пока меня влекло ощущение всего нового, к которому стремилось сейчас все мое существо. Я боялся, что что-то остановит меня на пороге в другой мир, увидеть который я мечтал. Мне хотело увидеть и почувствовать Россию, ее настоящее и прошлое, ближе познать свое родство с ней…

«Начало всегда приятно, – писал Гёте, – именно на пороге надо останавливаться…».

Я же сейчас был вначале новой жизни, жизни другого мира, чем жизнь в станице.

Бутин спешил в Губернск, а потому поезда ждать не стали, а потому выехали тотчас. Со всеми в доме я простился накоротке. Помню, от незнакомых мне лиц я разволновался, забыл, что хотел сказать, ибо знал только Софи.

– Я помнить тебя буду всю жизнь, – искренне от волнения выпалил я первые же попавшиеся слова.