Черный космос

Слегка небритая и пахнущая перегаром. На врача не похожая ну вот совершенно. Разве только на патологоанатома. Похмельного. И очень крупного, такого, что гроб вместе с лежащим в нем трупом одной рукой подымет. Даже металлический.

– Ну, здравствуй, Игорь. Ха, странно говорить с мэном, который в пять раз старше моего грендвазер, – изрек он и, видя выпучившиеся в непонимании глаза, уточнил: – Ну, во всяком случае, если ты правильно назвал дату криоконсервации. Так какая числа имела место быть?

– Э… – замялся я, пытаясь пошевелиться и понимая, что, о чудо, здоров.

Во всяком случае, руки и ноги чувствовались. И даже, вроде бы, сгибались в положенных от природы местах на те миллиметры, которые позволяли ремни. – А черт его знает, я больницу после попадания пули в шею плохо помню.

Теперь уже завис «патологоанатом».

– Уас? – переспросил он, и пришлось повторить сообщение. Но понимания с обеих сторон это не добавило.

Примерно с полминуты мы ошалело пялились друг на друга, но потом он хлопнул себя по лбу и чем-то щелкнул.

Ремни ослабли, и я наконец-то, впервые, за черт знает сколько лет, смог сесть. Уже неплохо, если подумать. Тепло, светло, еще и живой вдобавок. Не соврал Алекс, замерзнуть и оттаять можно. Наверное. Сути этой самой криоконсервации я так и не понял.

– Спасибо, – поблагодарил я своего не совсем понятного врача, растирая почему-то вдруг зачесавшуюся шею. Пальцы наткнулись на громадный шрам, а глаза сами собой попытались обшарить с ног до головы «патологоанатома».

Но не сумели. Ног у громадного мужчины средних лет не было. Был гибрид тележки из супермаркета с каким-то механическим осьминогом.

– Та не за што, – ответил мне с непонятным акцентом вне всяких сомнений настоящий киборг и протянул руку, слава богу, оказавшуюся нормальной. – Петр.

«Оригинальные пошли апостолы, – ошалело подумал я, чувствуя, как ладонь сжимают стальные тиски. – С гидравликой. И, если меня глаза и нос не обманывают, слегка под этим делом».

Вот так я и попал. В будущее. Без возможности возврата, ибо машину времени пока не придумали. И оказалось это будущее совсем не радостным. Разговаривать нам с Петром было сложно, но можно. Русский язык за века моей вынужденной изоляции изменился довольно сильно, но еще был узнаваем. К тому же англицизмы, которых в нем появилось очень много, благодаря учебе в институте, оказались мне, в большинстве своем, понятны.