Золото Уды. Поиски пропавших сокровищ

Всегда поздоровается, о здоровье спросит, но чудной, – продолжал дворник, вытирая красные, натруженные руки о край накрахмаленного фартука. Белка была не единственной его родственной душой. Говорили, что Ерёма сошелся с какой-то старушкой из четвертого подъезда, она ему и настирывает фартуки.

– Почему же чудной?

– А как не чудной, когда все время трезвый, а выпивает лишь пару раз в году. Но сильно. Погуляет, а потом на лавочке возле подъезда спит. Я его даже зимой со скамейки снимал, до квартиры на себе тащил.

Одинокий, но шибко умный. Как начнет говорить про политику, хоть беги. Того и гляди вместе с ним посадят.

В этот момент дверь подъезда желтого дома распахнулась и из нее вышел невысокий, полный, светловолосый, с проседью на висках человек.

– Легок на помине, – выдохнул Ерёма.– Доброе утречко, Захар Захарович.

– Здравствуй, Еремей, – кивнул мужчина. Его синие, широко открытые глаза были явно удивлены неожиданной встречей у подъезда.

– Вот читаем ваше объявление, – сказал дворник.

– Нарушаете. Не положено развешивать бумажки где попало, за то с нас строго спрашивают. Для того газеты существуют и интернет.

Человек, которого Ерёма назвал Захаром Захаровичем, был похож на Деда Мороза – большой, ноздреватый нос, несколько печальные, добрые глаза.

Ученый по-простому почесал ладонью нос, помял сдобный, чисто выбритый подбородок:

– Извини, Ерёмушка. Через газеты и сеть не угадаешь кто придет, отбивайся потом от кота в мешке.

– Что, своих студентов для экспедиции не хватает?

– Свои двоечники надоели.

Ха-ха. Шучу, всего одно место осталось, девушка из группы классической археологии внезапно заболела, остальные студенты уже по другим экспедициям расписаны. А в нашем дворе много хорошей молодежи.

– На митинги запрещенные ходят, – посетовал дворник.

– Ну что ж, на то она и молодежь, чтобы бунтовать.

– Удивлен вашими словами, но не очень. Все вы ученые, того. Куда ж к вам придут, когда вы, Захар Захарович, даже телефона своего не оставили.

– Потому и вышел теперь, что вспомнил о своей оплошности.

Профессор достал шариковую ручку, стал приписывать к бумажке цифры.

– А меня возьмете? – спросил Бабочкин.

Опустив руку, так и не дописав номера телефона, Завирухин взглянул на Феликса. Прищурился, будто так у него включался внутренний рентген. Оглядел медика с ног до головы, отчего Бабочкину стало не по себе. Уж не гей ли профессор, а то, по его же выражению, отбивайся потом.