Как карта ляжет. От полюса холода до горячих точек

Любимым внукам посвящается

Жизнь – долгая, а проходит так быстро…

    Юрий Левитанский

Если в юности

вытащил этот билет,

то он в один конец.

Обратной дороги нет

В тот день я полез на крышу своего загородного дома, чтобы очистить водостоки от старых листьев. Наверное, я был при этом не в лучшей форме. Май вообще как-то не задался. В самом начале месяца, вернувшись из Китая, я попал в больницу, и меня там еле откачали. Дней десять держали под капельницами. Потом, придя в себя, уехал в Каир, где продолжала буйно цвести «арабская весна».

Много бегал по разным встречам, много переживал. И вот, вернувшись, затеял бодягу с этой чертовой крышей.

Поставил раскладную лестницу, на глазах у жены полез по ней вверх. И когда ступил на последнюю ступень этой лестницы, то она как-то вяло поехала вбок.

Да, я был явно не в форме. Потому что ничего не сделал для собственного спасения. Лестница поехала вбок, я обреченно поехал вместе с ней. И потом стал падать вниз. Головой и спиной на твердую бетонную плитку.

Высота была метров пять.

Сколько раз после этого я с ненавистью вспоминал те мгновения! И каждый раз – странным образом – они превращались в вечность. Словно бы я летел и думал.

Черт подери, думал я, ты так часто реально рисковал своей жизнью – в Арктике и Антарктике, в Афганистане, Ираке, Косово, Сирии, Ливии и в других сильно проблемных местах. Ты мог сорваться со скал на Тянь-Шане, утонуть в Красном море, умереть от жары в Долине Смерти, тебя могли убить на Северном Кавказе, сделать вечным заложником в Иране.

Но теперь ты, похоже, бездарно умрешь вот сейчас здесь, на глазах собственной жены, у порога своего дома.

Как странно и несправедливо устроена жизнь, думал я, летя навстречу собственной смерти. И как теперь Таня будет без меня? И как это нехорошо – умирать на ее глазах. Какие хлопоты доставлю я ей своим падением.

Страха не было, была какая-то обреченность. И досада: уж как-то слабо все это выглядело. Совсем не геройски.

Вот и Рамзай, мой верный пес, расстроится, думал я, продолжая приближаться к земле, то есть к гибели.

А отец? Ему девяносто лет, он все еще жив, а я, получается, загнусь раньше. Что он обо всем этом подумает? Как-то я старался по жизни не огорчать своего старого отца.

Продолжалось мое падение с крыши какую-то долю секунды.

Потом я ударился о твердую поверхность.

И умер. Остановилось дыхание. Потерял сознание. Тьма.

Но оказывается, не совсем. Подбежала Таня, стала меня поднимать.